З.Фрейд - Строки биографии
Выкуп - 100 тысяч шиллингов
Родился в городке Фрайберг в Моравии (тогда провинция Австрии) 6 мая
1856 года. Поступил на медицинский факультет Венского университета в
1873 году. Работал в терапевтической, психиатрической клиниках Вены, у
Шарко - в Париже, у Бернхайма - в Нанси. В 1881 г. получил степень док-
тора медицины. Вместе с Йозефом Брейером разработал катартический метод
лечения неврозов. В 1895 г. в и шла их книга "Исследования истерий". От
нее принято вести историю психоанализа. С 1902 г. - профессор Венского
университета.
Более сорока лет посвятил разработке теории и практике психоанализа.
Работы: "Толкование сновидений" (1899), "Психопатология обыденной жизни"
(1901), "Тотем и табу" (1913), "Лекции по введению в психоанализ"
(1917), "Психология масс и анализ человеческого "Я" (1921), "Я" и "Оно"
(1923), "Будущее одной иллюзий" (1927), "Неудовлетворенность в культуре"
(1930) и другие. В 1930 году удостоен Премии Гете, в 1936 г. избирается
иностранным членом Королевского научного общества (Лондон).
Фрейда называют и ученым, и провидцем, и основоположником нового нап-
равления в науке. С его именем связывают понятие бессознательного в пси-
хике человека. Его теория обогатила многие области современных знаний.
В 1938 году, после вторжения нацистов в Австрию, стал узником гетто.
Его лишили паспорта, конфисковали имущество, библиотеку. Международное
психоаналитическое общество пыталось вызволить Фрейда. Фашисты потребо-
вали выкуп. Одна из пациенток Фрейда, принцесса Мария Бонапарт, заплати-
ла 100 тысяч шиллингов за его освобождение. Семья Фрейда переехала в
Лондон, а четыре его сестры погибли в газовых камерах.
Умер в Лондоне 23 сентября 1939 года.
З.ФРЕЙД
НЕДОВОЛЬСТВО КУЛЬТУРОЙ
I
Невозможно отрешиться от мысли, что обычно люди меряют все ложной ме-
рой: они рвутся к власти, успеху и богатству, восхищаются теми, кто всем
этим обладает, зато недооценивают истинные блага жизни. Правда, такое
обобщение как всегда небезопасно; предается забвению многокрасочность
человеческого мира и душевной жизни. Есть люди, которым не отказывают в
почтении их современники, хотя все их величие покоится на таких
свойствах и деяниях, которые совершенно чужды целям и идеалам толпы. До-
пустим, что великими их признает тоже меньшинство, тогда как подавляющее
большинство ничего не желает о них знать; но и тут не все так просто,
если учесть расхождение человеческих слов и дел, многообразие людских
желаний.
Один из этих замечательных людей в письмах называет меня своим дру-
гом. Я послал ему свою небольшую работу, где религия расценивается как
иллюзия. Он отвечал мне, что был бы целиком согласен с моей оценкой, но
сожалеет, что я не воздал должного подлинному источнику религиозности.
Таковым он считает особое чувство, никогда его не покидающее, обнаружи-
ваемое им у многих других и, предположительно, присущее миллионам. Это
чувство он называет оощущением вечностип, чувством чего-то безгранично-
го, бескрайнего, оокеаническогоп. Такое чувство - дело чисто субъектив-
ное, это не вопрос веры. Здесь не примешивается обещание личного бесс-
мертия, но зато в этом чувстве - источник религиозной энергии, питающей
различные церкви и религиозные системы. Они направляют его по определен-
ным каналам, где оно и поглощается. Лишь на основании такого оокеаничес-
когоп чувства человек может называть себя религиозным - даже если он от-
вергает всякую веру и любую иллюзию.
Это суждение моего уважаемого друга, который сам однажды отдал дань
волшебству поэтической иллюзии, поставило меня перед лицом немалых труд-
ностей1. У себя я не нахожу этого оокеаническогоп чувства; научному под-
ходу чувства вообще создают неудобства. Можно попытаться описать их фи-
зиологические признаки. Там, где это получается, - а я опасаюсь, что оо-
кеаническое. чувство такой характеристике не поддается, - не остается
ничего, кроме содержания тех представлений, которые ассоциативно связаны
с этим чувством. Если я правильно понял моего друга, он имеет в виду то
же самое, что и один оригинальный и весьма своеобразный поэт, утешавший
своего героя перед самоубийством: оНам не уйти из этого мирап2. Таким
образом, речь идет о чувстве неразрывной связи, принадлежности к мирово-
му целому. Для меня это имеет, скорее, характер интеллектуального умоз-
рения - конечно, не без сопровождающих чувств, но их ведь хватает и при
других мыслительных актах сходной значимости. Личный опыт не убеждает
меня в том, что такие чувства первичны по своей природе, Я не могу оспа-
ривать на этом основании факта наличия их у других; вопрос лишь в том,
насколько верно они истолковываются и могут ли считаться оfons et origoп
всех религиозных запросов.
Мне нечего предложить для окончательного решения этой проблемы. Идея
о непосредственном, изначальном оповещении человека этим чувством - о
его связи с окружающим миром - звучит столь странно, так плохо совмести-
ма с нашей психологией, что следовало бы предпринять психоаналитическое,
т.е. генетическое исследование подобного чувства. Тогда в нашем распоря-
жении следующий путь: в нормальном состоянии для нас нет ничего досто-
вернее чувства самих себя, нашего собственного оЯп, кажущегося нам са-
мостоятельным, целостным, ясно отличимым от всего остального, Видимость
обманчива, не существует четкой внутренней границы между оЯп и бессозна-
тельной душевной субстанцией, обозначаемой нами как оОноп. оЯп для нее
служит лишь фасадом - этому научил нас психоанализ. Ему предстоит еще во
многом уточнить отношения между оЯп и оОноп, однако, по крайней мере в
отношениях с внешним миром, оЯп кажется отделенным от последнего резкой
разграничительной линией. Только в одном, хотя и необычайном, но не па-
тологическом состоянии дело обстоит иначе. На вершине влюбленности гра-
ница между оЯп и объектам угрожающе расплывается. Вопреки всякой очевид-
ности, влюбленный считает оЯп и оТып единым целым и готов вести себя
так, будто это соответствует действительности. То, что на время может
устранить известная физиологическая функция, может, конечно, быть ре-
зультатом и болезнетворных процессов, Из патологии нам известно большое
число состояний, когда грань между оЯп и внешним миром делается ненадеж-
ной, либо границы пролагаются неверно. Таковы случаи, при которых части
нашего собственного тела или даже душевной жизни - наши восприятия, мыс-
ли, чувства - кажутся нам как бы чужими, не принадлежащими нашему оЯп.
Либо те случаи, когда на внешний мир переносится нечто порожденное или
явно принадлежащее оЯп. Таким образом, чувство оЯп также подвержено на-
рушениям, а границы оЯп неустойчивы.
Дальнейшие размышления показывают, что чувство оЯп взрослого человека
не могло быть таковым с самого начала, Оно должно было пройти долгий
путь развития. Понятийно это зачастую недоказуемо, но реконструируется с
достаточной степенью вероятности3. Младенец еще не отличает своего оЯп
от внешнего мира как источника приходящих к нему ощущений, Его постепен-
но обучают этому различные импульсы. Сильнейшее впечатление должно про-
изводить на него то, что одни источники возбуждения все время могут по-
сылать ему ощущения (позже он узнает в них органы собственного тела),
тогда как другие источники время от времени ускользают. Самый желанный
из них- - материнская грудь, призвать которую к себе можно только нас-
тойчивым криком. Так оЯп противопоставляется некий ообъектп, нечто нахо-
димое ововнеп, появляющееся только в результате особого действия.
Дальнейшим побуждением к вычленению оЯп из массы ощущений, а тем самым к
признанию внешнего мира, являются частые, многообразные и неустранимые
ощущения боли и неудовольствия. К-их устранению стремится безраздельно
господствующий в психике принцип удовольствия. Так возникает тенденция к
отделению оЯп от всего, что может сделаться источником неудовольствия.
Все это выносится вовне, а оЯп оказывается инстанцией чистого удо-
вольствия, которому противостоит чуждый и угрожающий ему внешний мир.
Границы такого примитивного оЯ п - чистого удовольствия - исправляются
под давлением опыта.Многое из того, что приносит удовольствие и от чего
нельзя отказаться, принадлежит все же не оЯп, а ообъектуп. И наоборот,
многие страдания, от которых хотелось бы избавиться, неотделимы от ооЯп,
имеют внутреннее происхождение. Целенаправленная деятельность органов
чувств и соответствующих умственных усилий учит человека методам разли-
чения внутреннего (принадлежащего оЯп) и внешнего, пришедшего из окружа-
ющего мира. Тем самым он делает первый шаг к утверждению принципа ре-
альности, который будет управлять дальнейшим его развитием. Такое разли-
чение, понятно, служит и практическим целям - защите от угрожающих неп-
риятных ощущений. То обстоятельство, что оЯп способно применять для за-
щиты от внутреннего неудовольствия те же методы, которыми оно пользуется
против внешних неприятностей, является исходным пунктом некоторых
серьезных психических расстройств.
Так оЯп отделяется от внешнего мира. Вернее, первоначально оЯп вклю-
чает в себя все, а затем из него выделяется внешний мир. Наше нынешнее
чувство ооЯп - лишь съежившийся остаток какого-то широкого, даже все-
объемлющего чувства, которое соответствовало неотделимости оЯп от внеш-
него мира. Если мы примем, что это первичное чувство ооЯп в той или иной
мере сохранилось в душевной жизни многих людей, то его можно признать
своего рода спутником более узкого и ограниченного чувства оЯп в зрелом
возрасте. Этим же объясняются представления о безграничности и связи с
мировым целым, именуемые моим другам оокеаническимп чувством. На вправе
ли мы из остатков первоначального, существующего наряду с возникшим поз-
же, выводить второе из первого?
Конечно, в этом не была бы ничего удивительного - ни в области душев-
ной жизни, ни в любой иной. Мы твердо убеждены, что в животном царстве
высокоразвитые виды произошли от самых низших, причем простейшие формы
жизни встречаются и поныне. Гигантские динозавры вымерли, освободив мес-
то млекопитающим, но такой представитель этого вида, как крокодил, про-
должает здравствовать и сегодня. Эта аналогия может показаться несколько
натянутой, да и ущербной, поскольку выжившие низшие виды по большей час-
ти не являются истинными предками современных более развитых видов. Про-
межуточные звенья по большей части вымерли, они известны только по ре-
конструкциям. Напротив, в душевной жизни сохранение примитивного наряду
с возникшим из него и преобразованным встречается столь часто, что тут
даже можно обойтись без примеров. Происходят перерывы в развитии, ка-
кая-то количественно определенная часть влечения остается неизменной,
тогда как другая развивается дальше.
Мы затрагиваем тем самым общую проблему сохранения психического, еще
почти не разработанную, но столь увлекательную и значимую, что даже без
достаточного к тому повода уделим ей толику внимания. С тех пор, как мы
преодолели заблуждение, будто обычное забывание есть разрушение следа в
памяти, иначе говоря, уничтожение, мы склонны придерживаться иного
взгляда. А именно, в душевной жизни ничто, раз возникнув, не исчезает,
все каким-то образом сохраняется, и при известных условиях, например, в
случае далеко зашедшей регрессии, может вновь всплыть на поверхность.
Попробуем содержательно пояснить это на примере из другой области, В ка-
честве такой иллюстрации возьмем развитие Вечного Города4. Историки учат
нас, что древнейший Рим был Roma quadrata, огороженным поселением на Па-
латине. Затем следует период Septimontium - объединения поселений на се-
ми холмах, из которых возникает город, границей коего была стена Сервия
Туллия, а потом, после всех перестроек республиканского и раннеимперско-
го времен, стены, воздвигнутые императором Аврелианом. Не прослеживая
далее истории города, зададим себе вопрос: что найдет от этих ранних
стадий посетитель сегодняшнего Рима, даже если он снабжен самыми совер-
шенными познаниями истории и топографии. Стену Аврелиана, несмотря на
некоторые повреждения и про ломы, он увидит почти не изменившейся.
Кое-где, благо даря раскопкам, он сможет увидеть остатки вала Сервия
Имея достаточные познания - превосходящие знания современной археологии
- он мог бы, наверное, восстановить очертания этих стен по всему пери-
метру, даже контуры Roma quadrata. Но от зданий, когда-то заполнявших
эти рамки древнего города, он не обнаружит ничего или почти ничего - эти
здания более не существуют. Великолепные познания в римской истории в
лучшем случае позволят ему установить, где стояли храмы и общественные
здания той эпохи. Теперь на их месте руины, да и не самих этих сооруже-
ний, а позднейших пристроек после пожаров и разрушений. Нет нужды напо-
минать, что все эти останки древнего Рима вкраплены сегодня в хаос
большого города, возникшего за последние века, начиная с эпохи Возрожде-
ния. Конечно, многие древности погребены в городской почве или под сов-
ременными зданиями Таков способ сохранения прошлого в исторических горо-
дах, вроде Рима.
Сделаем теперь фантастическое предположение, будто Рим - не место жи-
тельства, а наделенное психикой существо - со столь же долгим и богатым
прошлым в котором ничто, раз возникнув, не исчезало, а самые последние
стадии развития сосуществуют со всеми прежними. В случае Рима это озна-
чало бы, что по-прежнему возносились бы ввысь императорский дворец на
Палатине и Septimontium Септимия Севера, а карнизы замка Ангела украша-
лись теми же прекрасными статуями, как и до нашествия готов и т. д.
Больше того, на месте Палаццо Каффарелли - который, однако, не был бы
при этом снесен - по-прежнему стоял бы храм Юпитера Капитолийского, при-
чем не только в своем позднейшем облике, каким его видели в императорс-
ком Риме, но и в первоначальном облике, с этрусскими формами, украшенном
терракотовыми антефиксами. Там, где ныне стоит Колизей, можно было бы
восхищаться и исчезнувшим Domus Aurea Нерона; на площади Пантеона мы об-
наружили бы не только сохраненный для нас Пантеон Адриан - на том же
месте находилась бы и первоначальная постройка Агриппы. На одном и том
же основании стояли бы церковь Maria Sopra Minerva и древний храм, на
месте которого она была построена. И при небольшом изменении угла зрения
появлялось бы то одно, то другое здание.
Нет смысла развивать эту фантазию далее - она ведет к чему-то несооб-
разному и даже абсурдному. Историческая последовательность представима
лишь посредством пространственной рядоположенности: одно и то же прост-
ранство нельзя заполнить дважды. Наша попытка может выглядеть праздной
забавой, но тому есть оправдание - она показывает всю сложность передачи
душевной жизни с помощью наглядных образов.
Следует предупредить возможный упрек: почему мы избрали для сравнения
с душевным прошлым именно историю города? Гипотеза о сохранности всего
прошедшего относится и к душевной жизни - при том условии, что не были
повреждены органы психики, их ткань не пострадала от травмы или воспале-
ния. Но историю всякого города, даже если у него не столь бурное прош-
лое, как у Рима, или если он не знал вторжений неприятеля, как Лондон,
не миновали разрушительные воздействия - сравнимые с указанными причина-
ми заболевания. Самое мирное развитие любого города всегда сопровождает-
ся разрушением и сносом зданий, и уже поэтому история города изначально
несопоставима с душевным организмом.
Это возражение заставляет нас оставить яркую палитру контрастов; мы
обращаемся к более близкому объекту сравнения, каковым является тело жи-
вотного или человека. Но и здесь мы сталкиваемся с чем-то сходным. Ран-
ние стадии развития никоим образом не сохранились, они стали строи-
тельным материалом для более поздних форм и растворились в них. Зародыш
исчез во взрослом теле, загрудинная железа ребенка после достижения им
половой зрелости заменяется соединительной тканью, но как таковая более
не существует. В полых костях взрослого можно узнать очертания костей
ребенка, но последние принадлежат прошлому, они вытягивались и утолща-
лись, пока не приобрели окончательную форму. Сохранение всех ранних ста-
дий, наряду с завершенными, возможно лишь в душевной жизни, а мы не в
состоянии наглядно это представить.
Возможно, мы заходим слишком далеко с предположениями такого рода, и
нам следовало бы удовлетвориться утверждением, что прошлое может сохра-
няться в душевной жизни, что здесь нет неизбежного разрушения. Вероятно,
в психике многих стариков - в виде нормы или исключения - все настолько
стирается или разъедается, что прошлого уже никак не оживить и не восс-
тановить. Быть может, сохранение вообще связано с определенными благоп-
риятными условиями. Вполне возможно, но об этом мы ничего не знаем. Поэ-
тому нам следует твердо держаться того, что сохранение прошлого в душев-
ной жизни есть, скорее, правило, нежели исключение.
Если мы готовы полностью принять наличие оокеаническогоп чувства у
многих людей и склонны сводить его к ранней стадии чувства оЯп, то воз-
никает следующий вопрос: может ли такое чувство притязать на роль источ-
ника религиозных потребностей?
Такое притязание не кажется мне убедительным. Чувство может служить
источником энергии лишь в том случае, если само оно является выражением
какой-то сильной потребности. Мне кажется неопровержимым выведение рели-
гиозных нужд из детской беспомощности и связанного с нею обожания отца.
Тем более, что это чувство не только проистекает из детства, но и в
дальнейшем поддерживается страхом перед всемогуществом судьбы. Мне труд-
но привести другой пример столь же сильной в детстве потребности, как
нужда в отцовской защите. Поэтому роль оокеаническогоп чувства второсте-
пенна, оно могло бы служить только восстановлению безграничного нарцис-
сизма. Мы в состоянии четко проследить первоистоки религиозных воззрений
- вплоть до чувства детской беспомощности, За ним может скрываться
что-нибудь еще, но пока все это окутано густым туманом.
Я допускаю, что в дальнейшем оокеаническоеп чувство оказалось связан-
ным с религией. Единство со всем сущим (его идейное содержание) выступа-
ет как первая попытка религиозного утешения, как еще один способ отрица-
ния той опасности, которая угрожает оЯп со стороны внешнего мира. Приз-
наюсь, мне трудно оперировать этими едва уловимыми величинами; Другой
мой друг, неутолимая жажда знаний которого привела к самым необычным
экспериментам и сделала его чуть ли не всеведущим, уверял меня, что
практика йоги действительно может пробудить такие новые ощущения и
чувство всеобщности (отключением от внешнего мира, концентрацией внима-
ния на телесных функциях, особыми дыхательными упражнениями). Он склонен
считать это регрессией к древнейшим состояниям душевной жизни, уже давно
покрытым позднейшими наслоениями. В этом он видит, так сказать, физиоло-
гическое обоснование мистической премудрости. На первый план здесь выс-
тупает связь с многообразными темными проявлениями души, такими, как
транс и экстаз. Меня это заставляет лишь вспомнить слова из оНыряльщикап
Шиллера:
Блажен, кто там дышит в розовом свете.
Скачать:
