Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

 


   Лежа на пыльной полке, я смотрел на потолок вагона, по которому
мелькали тени придорожных столбов. У меня было такое чувство, словно я
клубок ниток, зацепившийся за Москву и потихоньку разматывающийся, пока
поезд увозит его на юг.
   Ненавижу московскую зиму и всегда мечтал удрать от нее куда-нибудь в
места с пригодным для жизни климатом. Сейчас, похоже, мне это удавалось,
но настроение было отвратительное. На севере остались дом, к которому я
едва успел привыкнуть после целого года путешествий, друзья, любимая
девушка. На юге меня, видимо, не ждало ничего, кроме безнадежного
одиночества и изнурительной работы в чужой стране.
   Перед отъездом я зашел посоветоваться к человеку, который только что
вернулся из Израиля в Россию.
   - Значит, так, - сказал он. - О бабах забудь. Для местных ты вообще не
человек, а наши там сразу бросают мужей и ищут любого израильтянина, хоть
самого завалящего. На приличную работу не надейся. Страна забита
иммигрантами отсюда, и все мучаются без работы. Единственное, на что ты
можешь рассчитывать - вкалывать с арабами на стройке. Десять часов в день
без выходных, два доллара в час. Если надсмотрщик увидит, что ты
остановился передохнуть - уволит. Если не увидит, арабы зарежут. Главное,
оставь денег на обратную дорогу. А лучше - не езди вообще в эту сволочную
страну. Дыра, гнилая провинция, сборище расистов... - он еще долго
рассказывал, какое это ужасное место, чуть ли не хуже Совка.
   У меня и на дорогу туда финансов не хватало - пришлось добираться
довольно сложным путем. Доехав до Кишинева, я сел на электричку до Унген,
последнего приграничного городка, и стал дожидаться поезда
Москва-Бухарест. Международные поезда всегда дороже, поэтому их я мог
использовать только непосредственно для пересечения границы.
   Унгенской таможней заведовала толстая женщина лет сорока с командирским
голосом.
 
   - Надолго едешь? - спросила она.
   - На полгода.
   - Ага! Сколько везешь денег?
   - Двести долларов.
   - Врешь.
   - Двести долларов.
   - Обыскать его!
   Тщательный подсчет показал, что их не двести, а 198 в долларовых
бумажках.
   Потрясенная таможенница сразу смягчилась и даже вышла меня проводить к
поезду.
   - Ты смотри, осторожно там, - наставляла она. - А то и эти своруют.
Румыны такой народ, такой народ... Мы бы тебе помогли, но сейчас самим
тяжело. Не сезон, челноков мало. Храни тебя господь, сынок...
   В кромешном мраке погруженного в сон вагона я сразу забился в уголок и
проснулся уже в Бухаресте. Город еще дремал в утреннем тумане, пропитанном
прохладным дождем. По пустынным улицам бродили тени советских челноков,
дожидавшихся экспресса на Софию. На стенах болтались листовки времен
революции, а в одном дворе еще висел расстрелянный из рогаток портрет
Чаушеску.
   В купе экспресса со мной оказалась семья украинцев: симпатичная
девчушка лет семнадцати в сопровождении матери и тетки. "Охрана"
подозрительно оглядела мою выцветшую штормовку и самодельный рюкзак, после
чего стала решительно пресекать любые попытки пообщаться с девушкой.
   В конце концов мы с ней легли валетом на диван, заменяющий полки в
европейских поездах, укрылись пледом и молчали под бдительным взглядом
дуэний. По невеселому взгляду ее черных глаз я почувствовал, что ей так же
грустно и одиноко, как и мне. Мы переглянулись и, разом закрыв глаза,
попытались уснуть. Мокрые поля по-прежнему тянулись за окном под мрачным
серым небом.
   Я повернулся и нечаянно положил под пледом руку на щиколотку девушки. К
моему удивлению, она не отодвинула ногу, а лицо ее осталось совершенно
неподвижным. Но не уснула же она за две минуты! Я совершенно не был
расположен к амурным приключениям, однако мне было интересно, долго ли она
будет делать вид, что ничего не замечает. Ну можно ли было не схулиганить
в такой ситуации? Поэтому я стал легонько поглаживать ее ножку от ступни
до колена - дальше дотянуться не удавалось.
   Казалось, она действительно спит, но, внимательно приглядевшись сквозь
ресницы, я заметил, что ее веки чуть-чуть напряглись. Тогда, продолжая
ласкать ее голень ладонью, я носком ноги осторожно провел по внутренней
стороне ее обтянутого джинсами бедра. Со стороны было невозможно ни о чем
догадаться, но я-то почувствовал, как напряглась ее стройная ножка, и
видел, что она еще сильнее зажмурилась и прикусила губу. На ее нежных
щеках появился слабый румянец, почти невидимый в желтовато-сером свете,
пробивавшемся сквозь мутные оконные стекла.
   Через минуту, окончательно убедившись, что она приняла правила игры, я
медленно-медленно, ухитрившись не пошевелить плед, вытянул ногу и стал
гладить девушку большим пальцем сквозь жесткую ткань ширинки. Спешить нам
было некуда.
   Поезд все выстукивал свою монотонную песню, обманутые нашим молчанием
"дуэньи"
   читали по толстому роману, а мой палец терпеливо массировал
очаровательной спутнице лобок, пах и нижнюю часть попки.
   Где-то через полчаса она не выдержала, сделала вид, что потягивается во
сне, и при этом ухитрилась незаметно расстегнуть штанишки. Потом со
скоростью минутной стрелки, следя из-под полуприкрытых век, чтобы плед
оставался неподвижным, девушка приспустила джинсы. Еще через полчаса она
вздохнула и, продолжая ласкать мою ногу прохладными пальчиками, завела мой
неутомимый палец в свою истекающую соком норку.
   Как ей удалось сдержаться в течение следующих трех часов, не знаю. Она
то краснела, то бледнела, закусывала губу, судорожно вздрагивала,
жмурилась, закатывала глаза под веками, царапала ногтями мою голень, но ни
разу не застонала и не сделала слишком резкого движения. Несколько раз она
в изнеможении заставляла меня убрать палец, но через минуту жадно хватала
его и засовывала обратно, словно вцепившийся в шприц наркоман. Голубые
тени медленно проступали под ее пушистыми ресницами. Наконец она
решительно отодвинула мою ногу, осторожно натянула штаны и, кажется,
уснула по-настоящему.
   Ее мать и тетка дремали, выронив книжки, но время от времени то одна,
то другая вскидывала голову, всматривалась в нас и снова начинала клевать
носом. Я встал и вышел в коридор. Скучные равнины Румынии тянулись до
потемневшего горизонта.
   Вдруг дверь открылась, и моя спутница тихо выскользнула из купе. Взяв
меня за руку, она быстро отвела меня в вагонный туалет, села на унитаз,
спустила мне штаны, два раза сделала быстрый неумелый минет и исчезла, не
дав даже поцеловать себя. Когда я вернулся на свое место, вся троица
весело болтала, уплетая классический железнодорожный набор - курицу,
крутые яйца и отбивную из помидоров. До последней станции перед болгарской
границей оставалось сорок минут.
   Мне все же удалось незаметно засунуть девушке под носок клочок бумажки
с московским телефоном, но она или никогда им не воспользовалась, или не
застала меня дома. С тех пор прошло много времени, но я все еще жалею, что
наше знакомство было столь поверхностным и мимолетным. Мы не только не
знаем имен друг друга, но даже ни разу толком не встретились взглядом.
   "Идиот, - грыз я себя в течение всего следующего дня, пересекая с
бесчисленными пересадками Болгарию. - Оставил дома такую девочку - нежную,
любящую, страстную, самую лучшую на свете! Будешь теперь полгода
перебиваться дурацкими подростковыми извращениями, да и этого, наверное,
больше не обломится..."
   Турецкую границу я перешел пешком. В трудные минуты хорошая прогулка
всегда помогает мне вытащить себя из плохого настроения, даже если дождь
льется за шиворот, а проносящиеся мимо машины обдают грязью. На некоторое
время я приободрился, но к вечеру снова сник. Попутный грузовик довез меня
до Стамбула.
   Я хотел было переночевать на придорожном пустыре, но дождь усилился, и
пришлось тащиться ближе к центру.
   Полуразрушенные башни древней крепостной стены издали привлекли мое
внимание, но там оказалось слишком грязно даже для такого жалкого
бездомного бродяги. В конце концов я забрался на какую-то стройку,
расстелил в сухом уголке спальный мешок и долго лежал, слушая, как стучит
по полу дождь. Если бы было видно луну, я, наверное, завыл бы на нее от
тоски и одиночества.
   На рассвете мне удалось благополучно слинять до появления рабочих.
Веселая публика быстро заполняла узкие улицы. Клерки в безукоризненных
костюмах, толстые горластые домохозяйки, колоритные старики, приблатненные
мальчишки-курды, белобрысые туристы, обвешанные куртками русские купцы...
Изящные силуэты мечетей проступали сквозь утреннюю дымку, придавая
городскому пейзажу такую же неповторимость, как башни Кремля и высоток -
Москве, а готические шпили - Риге.
   Стамбул даже самому отпетому меланхолику поднимет настроение не хуже
хорошего минета. Но все же я никак не мог отделаться от чувства
одиночества, остававшегося в душе, словно маленький кусочек нерастаявшего
льда.
   Не погулять денек по такой очаровательной столице было бы просто
преступлением.
   Я зашел в храм святой Софии, ныне переделанный в мечеть, поднялся на
второй этаж и, присев на тяжелую дубовую скамью, принялся разглядывать
фрески.
   Снаружи София не производит впечатления. Захватившие город турки до сих
пор отчасти копируют ее структуру в мечетях, вплоть до самых маленьких, но
они превзошли своих невольных учителей и сочетают роскошь отделки с
эффектной соразмерностью внешнего контура. Только почему-то ни в одной из
мечетей, даже в сказочно великолепной Синей, не испытываешь такого
странного чувства, когда заходишь внутрь и поднимаешь голову к высокому
своду.
   - Не знаем, на земле были или на небе, - сказали вернувшиеся из
Царьграда шпионы, посланные князем Владимиром изучать соседние религии.
Говоря об упадке и гибели Рима, мы забываем, что половина империи еще
много веков благополучно правила этой частью мира. Ни орды диких славян,
ни огромное войско Халифата не сумели справиться с людьми, которых первые
называли греками, а вторые - ромеями (имя "Византия" придумали историки
позднего времени). И даже блеск государства Сулеймана Великолепного,
унаследовавшего Константинополь, не затмил славы Второго Рима.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)