Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

 


     Слышала я, что в одном соседнем государстве - во Франции или  в  другом
каком-то в точности  не  знаю,  -  существует  королевский  приказ,  в  силу
которого дети преступника, приговоренного к смертной казни, к галерам или  к
ссылке, остающиеся обыкновенно без  всяких  средств  вследствие  конфискации
имущества родителей, немедленно берутся в опеку правительством и  помещаются
в приют, называемый Сиротским домом, где их  воспитывают,  одевают,  кормят,
учат, а при выходе оттуда готовят к ремеслу или отдают в услужение, так  что
они получают, полную возможность добывать себе пропитание полезным и честным
трудом.
     Если бы такой обычай существовал и в нашей стране,  я  бы  не  осталась
бедной,  покинутой  девочкой,  без  друзей,  без  одежды,  без  помощи   или
помощника, как выпало мне на долю и вследствие чего  я  не  только  испытала
большие бедствия, прежде чем могла понять или поправить свое  положение,  но
еще ввергнута была в порочную жизнь, которая приводит обыкновенно к быстрому
разрушению души и тела.
     Но у нас дело обстоит иначе. Матушка  моя  попала  под  суд  за  мелкую
кражу, едва стоящую упоминания: она утащила  три  штуки  тонкого  полотна  у
одного мануфактурщика на Чипсайде. Подробности слишком долго рассказывать, и
я слышала их в стольких версиях, что положительно не могу сказать, какая  из
них правильна.
     Как бы там ни было, все они сходятся в том, что  матушка  сослалась  на
свой живот, что ее нашли беременной и исполнение приговора было отсрочено на
семь месяцев; за это время она произвела меня на свет, а  когда  оправилась,
приговор вошел в силу, но в смягченном виде: она  была  сослана  в  колонии,
оставив меня, шестимесячную малютку, притом, надо думать, в дурных руках.
     Все это происходило в слишком, раннюю пору моей жизни,  чтобы  я  могла
рассказать что-нибудь о себе иначе как с чужих слов;  достаточно  упомянуть,
что я родилась в том несчастном месте, и не было прихода, куда бы можно было
отдать меня на попечение на время малолетства;  не  могу  объяснить,  как  я
осталась в живых, знаю только, что какая-то родственница  моей  матери,  как
мне передавали, взяла меня к себе, но по чьему распоряжению и  на  чей  счет
меня содержала, ничего мне не известно.
     Первое, что я могу припомнить о себе, это то, что я скиталась с  шайкой
людей, известных под названием цыган или египтян; но думаю, что я была у них
недолго, потому что они не изменили цвета моей кожи,  как  делают  со  всеми
детьми, которых уводят с собой; ничего не могу сказать, как я к ним попала и
как от них вырвалась.
     Бросили они меня в Колчестере, в Эссексе, и мне смутно помнится, что  я
сама покинула их там (то есть спряталась и не захотела идти с ними  дальше),
но я не в состоянии рассказать какие-либо подробности;  помню  только,  что,
когда меня взяли приходские власти Колчестера, я сказала, что пришла в город
с цыганами, но не захотела идти с ними дальше и они меня  бросили,  но  куда
ушли - не знаю; за цыганами была послана во все стороны погоня, но, кажется,
их не удалось найти.
     Теперь я была, можно сказать, пристроена; правда, местные  приходы,  по
закону, не обязаны были  заботиться  обо  мне,  однако,  лишь  только  стало
известно мое положение и что для работы я не гожусь, так как было мне  всего
три года, городские  власти  сжалились  надо  мной  и  взяли  меня  на  свое
попечение, как если бы я родилась в этом городе.
     Посчастливилось мне попасть на  воспитание  к  одной  женщине,  правда,
бедной,  но  знававшей  лучшие  времена,  которая  добывала  себе   скромное
пропитание тем, что ухаживала за такими детьми, как я, и  снабжала  их  всем
необходимым, пока  они  не  достигали  возраста,  когда  могли  поступить  в
услужение или зарабатывать хлеб самостоятельно.
     Эта женщина держала также маленькую  школу,  в  которой  обучала  детей
чтению и шитью; так как  вращалась  она  когда-то  в  хорошем  обществе,  то
воспитывала детей с большим искусством и большой заботливостью.
     Но самое ценное было то, что воспитывала она нас также в страхе Божьем,
будучи  сама,  во-первых,  очень  скромной  и  набожной,  во-вторых,   очень
домовитой и опрятной и, в-третьих, с хорошими  манерами  и  безукоризненного
поведения. Таким образом, если не считать скудной пищи, убогого помещения  и
грубой одежды, получали мы такое светское воспитание, точно  в  танцевальной
школе.
     Я оставалась там до восьми лет, когда однажды, к ужасу своему,  узнала,
что городские власти распорядились отдать меня в услужение. Я очень мало что
могла бы делать, куда бы меня ни определили, разве только быть на побегушках
или состоять судомойкой при кухарке; мне часто так говорили, и я очень этого
боялась,  потому  что  питала  непреодолимое  отвращение  к  черной  работе,
несмотря на свою молодость; и я сказала своей воспитательнице, что, наверно,
смогу зарабатывать на жизнь, не поступая в услужение, если ей  будет  угодно
позволить мне; ведь она научила меня работать иглой и прясть грубую  шерсть,
что является главным промыслом того города; и если она  согласится  оставить
меня, я буду работать на нее, и буду работать очень усердно.
     Я почти каждый день твердила ей об усердной работе, а сама трудилась не
покладая рук и  плакала  с  утра  до  ночи;  и  так  я  разжалобила  добрую,
сердобольную женщину, что она наконец стала за меня тревожиться:  очень  она
меня любила.
     Как-то раз после этого, войдя в  комнату,  где  все  мы,  бедные  дети,
трудились, добрая наша воспитательница села прямо против меня, не  на  своем
обычном месте, ко как будто нарочно с целью наблюдать  за  моей  работой,  Я
исполняла какой-то заданный ею урок -  помнится,  метила  рубашки.  Помолчав
немного, она обратилась ко мне:
     - Вечно ты плачешь, дурочка (я и тогда плакала). Ну, скажи мне,  о  чем
ты плачешь?
     - Они хотят меня взять и отдать в прислуги, - проговорила я, - а  я  не
умею работать по хозяйству.
     - Полно, детка! Если ты не умеешь работать по хозяйству,  то  понемногу
научишься. Тебя не приставят сразу к тяжелой работе.
     - Нет, приставят, - говорю, - а если я не смогу делать ее,  меня  будут
бить и служанки будут побоями заставлять меня работать. Я маленькая,  и  мне
тяжело работать! - И с этими словами я так разрыдалась, что не могла  больше
говорить.
     Моя добрая воспитательница очень расчувствовалась и решила не  отдавать
меня покамест в услужение; она велела мне не плакать, сказав, что  поговорит
с господином мэром и что меня не отдадут в услужение, пока я не подрасту.
     Однако это обещание не успокоило меня, потому что самая  мысль  о  том,
что я пойду когда-нибудь  в  прислуги,  страшила  меня;  даже  если  бы  моя
воспитательница сказала, что меня не тронут до двадцати лет,  это  нисколько
бы меня не утешило; я вечно бы плакала  от  одного  страха,  что  дело  этим
кончится.
     Видя, что я не унимаюсь, воспитательница рассердилась.
     - Чего ты ревешь? Ведь я сказала, что тебя не отдадут в прислуги,  пока
ты не подрастешь.
     - Да, - говорю, - но потом все же придется пойти.
     - С ума сошла девчонка! А ты что же, хочешь быть барыней?
     - Ну да, - говорю и снова  заплакала  в  три  ручья.  Тут  старушка  не
выдержала и расхохоталась, как вы легко можете себе представить.
     - Вот оно что! Вам угодно быть барыней! -  стала  она  издеваться  надо
мной. - И вы думаете сделаться барыней, если будете шить да прясть?
     - Да, - простодушно ответила я.
     - Сколько же ты можешь заработать в день, дурочка?
     - Три пенса пряжей и четыре пенса шитьем
     - Ах, горе-барыня, - продолжала  она  насмехаться,  -  этак  далеко  не
уедешь!
     - С меня будет довольно.  Только  позвольте,  мне  остаться  у  вас,  -
сказала я таким умоляющим тоном, что добрая женщина разжалобилась,  как  она
признавалась мне впоследствии.
     - Да ведь этого не хватит тебе на пищу  и  на  одежду.  Кто  же  станет
одевать маленькую барыню? - проговорила она, с улыбкой глядя на меня.
     - Так я буду работать еще больше и все  деньги  буду  отдавать  вам,  -
отвечала я.
     - Бедное дитя, все равно этого  не  хватит  на  твое  содержание,  одна
провизия обойдется дороже.
     - Тогда не нужно мне провизии, - продолжала я свои простодушные ответы,
- позвольте мне только жить с вами.
     - Разве ты можешь жить без еды?
     - Могу, - продолжала я детскую свою  речь  и  снова  залилась  горькими
слезами.
     Я ничуть не хитрила; вы легко можете видеть, что все  мои  ответы  были
непринужденными; но столько  в  них  было  простодушия  и  столько  горячего
порыва, что добрая, жалостливая женщина тоже заплакала, разрыдалась,  как  и
я, взяла меня за руку и увела из классной комнаты. "Ладно, - говорит,  -  ты
не поступишь в прислуги, ты будешь жить со мной", - и слова ее на  этот  раз
меня успокоили.
     После этого отправилась она раз к мэру поговорить о своих делах;  зашел
разговор и обо мне, и добрая моя воспитательница рассказала  господину  мэру
всю эту сцену; тот пришел в такой восторг, что позвал послушать жену и  двух
дочерей, и вы можете себе представить, как весело все они смеялись.
     И вот не прошло и недели, является вдруг к нам  жена  мэра  с  дочерьми
навестить мою старую воспитательницу, посмотреть ее школу и  детей.  Посидев
немного, жена мэра спрашивает:
     - Скажите мне миссис***, где же та девочка, которая хочет быть барыней?
     Услышав эти слова, я страшно испугалась, сама не знаю почему;  но  жена
мэра подходит ко мне и говорит:
     - Здравствуйте, мисс, покажите-ка мне, что такое вы шьете.
     Слово "мисс" очень  редко  можно  было  слышать  в  нашей  школе,  и  я
удивилась, почему она называет меня таким нехорошим именем; все же я встала,
сделала реверанс, она взяла у  меня  из  рук  работу,  взглянула  на  нее  и
сказала; что сделано очень хорошо, потом посмотрела на мои руки и. сказала:
     - Право, она. может стать барыней: поглядите,  какие  у  нее  беленькие
ручки.
     Ужасно мне это понравилось, но жена мэра этим не  ограничилась,  сунула
руку в карман, дала мне шиллинг и велела  работать  старательно  и  прилежно
учиться, тогда мне, может быть, удастся сделаться барыней.
     Все это время моя добрая  старушка-воспитательница,  жена  мэра  и  все
прочие вовсе меня не понимали,  потому  что  они  подразумевали  под  словом
"барыня" одно, а я - совсем другое. Увы! Мне казалось, что  быть  барыней  -
значит работать на себя и зарабатывать столько денег, чтобы  не  нужно  было
идти в прислуги,  тогда  как  для  них  это  означало  высокое  положение  в
обществе, богатство, широкую жизнь и не знаю что еще.
     Когда жена мэра удалилась, вошли ее  дочери  и  тоже  пожелали  увидеть
барыню; они  долго  со  мной  разговаривали,  и  я  отвечала  им  с  тем  же
простодушием; каждый раз, как они спрашивали меня, действительно ли я решила
стать барыней, я отвечала "да". Наконец они  спросили  меня,  что  же  такое
"барыня". Вопрос очень меня смутил. Все же  я  кое-как  объяснила,  что  это
женщина, которая не ходит работать по домам; они были  в  восторге  от  моих
ответов, моя болтовня им, видно, очень понравилась и позабавила  их,  и  они
тоже дали мне денег.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)