Нежность жены несколько отрезвила меня; поразмыслив о своем образе
действий, я обуздал свою страсть к путешествиям и начал рассуждать с самим
собой, какой смысл имело для шестидесятилетнего человека, за которым лежала
жизнь, полная стольких лишений и невзгод и закончившаяся столь счастливо, -
какой смысл, говорю я, могло иметь для такого человека снова отправляться в
поиски приключений и отдавать себя на волю случайностей, навстречу которым
идут только молодые люди и бедняки?
Думал я также о новых обязательствах, принятых мною на себя, - о том,
что у меня есть жена и ребенок и что моя жена носит под сердцем другого
ребенка, - что у меня есть все, что могла дать мне жизнь, и что мне нет
надобности рисковать собой ради денег. Я говорил себе, что я уже на склоне
лет и мне приличнее думать о том, что скоро мне придется расстаться со всем
приобретенным мною, а не об увеличении своего достатка. Я думал о словах
моей жены, что такова воля неба и что поэтому я д_о_л_ж_е_н ехать на остров,
но лично я вовсе не был уверен в этом. Поэтому после долгих размышлений я
стал бороться с своим воображением и кончил тем, что урезонил себя, как это
может сделать, наверное, и каждый в подобных случаях, если только захочет.
Одним словом, я подавил свои желания; я поборол их при помощи доводов
рассудка, которых, в моем тогдашнем положении, можно было привести очень
много. Особенно же я старался направить свои мысли на другие предметы и
решил начать какое нибудь дело, которое могло бы отвлечь меня от мечтаний о
поездке на остров, так как я заметил, что они овладевали мною главным
образом тогда, когда я предавался праздности, когда у меня не было никакого
дела вообще или, по крайней мере, неотложного дела.
С этой целью я купил небольшую ферму в графстве Бедфорд и решил
переселиться туда. Там был небольшой удобный домик, и в хозяйстве можно было
произвести существенные улучшения. Такое занятие во многих отношениях
соответствовало моим наклонностям, притом же местность эта не прилегала к
морю, и там я мог быть спокоен, что мне не придется видеть корабли, матросов
и все то, что напоминало о дальних краях.
Я поселился на своей ферме, перевез туда семью, накупил плугов, борон,
тележку, фургон, лошадей, коров, овец и серьезно принялся за работу. Через
полгода я сделался настоящим сельским хозяином. Мой ум всецело был поглощен
надзором за рабочими, обработкой земли, устройством изгородей, посадкой
деревьев и т. п. И такой образ жизни мне казался самым приятным из всех,
какие могут достаться, в удел человеку, испытавшему в жизни одни только
невзгоды.
Я хозяйничал на собственной земле, - мне не приходилось платить аренды,
меня не стесняли никакие условия, я мог строить или разрушать по своему
усмотрению; все, что я делал и предпринимал, шло на пользу мне и моему
семейству. Отказавшись от мысли о странствиях, я не терпел в своей жизни
никаких неудобств. Теперь то, казалось мне, я достиг той золотой середины,
которую так горячо рекомендовал мне отец, блаженной жизни, подобной той,
которую описывает поэт, воспевая сельскую жизнь:
Свободную от пороков, чуждую забот,
Где старость не знает болезней, а юность соблазнов.
Но среди всего этого блаженства меня поразил тяжелый удар, который не
только непоправимо разбил мне жизнь, но и снова оживил мои мечты о
странствиях. И эти мечты овладели мной с непреодолимой силой, подобно поздно
вернувшемуся вдруг тяжелому недугу. И ничто не могло теперь отогнать их.
Этим ударом была для меня смерть жены.
Я не собираюсь писать элегию на смерть своей жены, описывать ее
добродетели и льстить слабому полу вообще в надгробной речи. Скажу только,
что она была душой всех моих дел, центром всех моих предприятий, что она
своим благоразумием постоянно отвлекала меня от самых безрассудных и
рискованных планов, роившихся в моей голове, как было сказано выше, и
возвращала меня к счастливой умеренности; она умела укрощать мой мятущийся
дух; ее слезы и просьбы влияли на меня больше, чем могли повлиять слезы моей
матери, наставления отца, советы друзей и все доводы моего собственного
разума. Я чувствовал себя счастливым, уступая ей, и был совершенно удручен и
выбит из колеи своей утратой.
После ее смерти все окружающее стало казаться мне безрадостным и
неприглядным. Я чувствовал себя в душе еще более чужим. Здесь, чем в лесах
Бразилии, когда я впервые ступил на ее берег, и столь же одиноким, как на
своем острове, хотя меня и окружала толпа слуг. Я не знал, что мне делать и
чего не делать. Я видел, как вокруг меня суетились люди; одни из них
трудились ради хлеба насущного, а другие растрачивали приобретенное в
гнусном распутстве или суетных удовольствиях, одинаково жалких, потому что
цель, к которой они стремились, постоянно отдалялась от них. Люди, гнавшиеся
за увеселениями, каждый день пресыщались своим пороком и копили материал для
раскаяния и сожаления, а люди труда растрачивали свои силы в повседневной
борьбе из за куска хлеба. И так проходила жизнь в постоянном чередовании
скорбей; они жили только для того, чтобы работать, и работали ради того.
чтобы жить, как будто добывание хлеба насущного было единственной целью их
многотрудной жизни и как будто трудовая жизнь только и имела целью доставить
хлеб насущный.
