Глава I,
в которой описывается наша деревня и впервые сверкает знаменитый
бриллиант
Когда, проведя дома свой первый отпуск, я возвращаелся в Лондон, моя
тетушка, миссис Хоггарти, подарила мне бриллиантовую булавку; вернее, в ту
пору это была не булавка, а большой старомодный аграф (сработанный в Дублине
в 1795 годе), который покойный мистер Хоггарти нашивал на балах у
лорда-наместника и в иных прочих местах. Дядюшка, бывало, рассказывал, что
аграф на нем был и в битве при Винегер-Хилле, когда не сносить бы ему
головы, если бы не косичка, - но это к делу не относится.
В середине аграфа помещался портрет самого Хоггарти в алом ополченской
мундире, а вокруг тринадцать локонов, принадлежавших чертовой дюжине его
сестриц; но так как в семье Хоггарти волосы у всех были ярко-рыжие, то
человеку с воображением портрет мог показаться большим свежим куском
говяжьей вырезки, окруженным тринадцатью морковками. Морковки эти были
выложены на покрытое синей глазурью блюдо; и казалось, все они вырастают из
знаменитого бриллианта Хоггарти (как его называли в нашем семействе).
Нет нужды разъяснять, что тетушка моя - женщина богатая; и я считал,
что не хуже всякого другого мог бы сделаться ее наследником.
Во время месячного моего отпуска она была чрезвычайно мною довольна;
часто приглашала выкушать с ней чаю (хотя в деревне нашей была некая особа,
с которой я предпочел бы в эти золотые летние вечера прогуливаться по
скошенным лугам); всякий раз, как я послушно пил ее скверный черный чай,
обещала, что, когда я буду уезжать в город, не оставит меня своими
милостями; мало того, три, а то и четыре раза приглашала на обед, а обедала
она в три часа пополудни, а потом на вист или крибедж. Карты - это бы еще
ничего, потому что, хоть мы и играли по семи часов кряду и я всегда
оставался в проигрыше, потери мои составляли не более девятнадцати пенсов за
вечер; но в обед и в десять часов к ужину у тетушки подавали кислющее
черносмородинное вино; отказаться от него я не смел, но, поверьте, испив
его, всякий раз терпел адские муки.
Таково угождая тетушке да наслушавшись ее обещаний, я решил, что она
пожалует мне по меньшей мере двадцать гиней (у ней их было в ящике комода
несчетно); и так я был уверен в этом подарке, что молодая особа по имени
Мэри Смит, с которой я об этом беседовал, даже связала кошелечек зеленого
шелка и подарила его мне (за скирдой Хикса - это если за кладбищем свернуть
по тропинке направо), - да, и подарила его мне, обернутым в папиросную
бумажку. Если уж говорить всю правду, кошелечек был не пустой.
Перво-наперво, там лежал крутой локон, такой черный и блестящий, каких вы в
жизни не видывали, а еще три пенса, вернее, половинка серебряного
шестипенсовика на голубой ленточке, чтобы можно было носить на шее. А вторая
половинка... ах, я знал, где находится вторая половинка, и как же я
завидовал этому талисману!
Последний день отпуска я, разумеется, должен был посвятить миссис
Хоггарти. Тетушка пребывала в самом милостивом расположении духа и в
качестве угощения поставила две бутылки черносмородинного вина, каковые и
пришлись главным образом на мою долю.
Вечером, когда все ее гостьи, надев деревянные галоши, удалились в
сопровождении своих горничных, миссис Хоггарти, которая еще раньше сделала
мне знак остаться, первым долгом задула в гостиной три восковые свечи, а
затем, взяв четвертую, подошла к секретеру и отперла его.
Поверьте, сердце мое отчаянно колотилось, но я прикинулся, будто и не
смотрю в ту сторону.
- Сэм, голубчик, - сказала она, отыскивая нужный ключ, - выпей еще
стаканчик Росолио (так она окрестила это окаянное питье), оно тебя
подкрепит.
Я покорно стал наливать вино, и рука моя так дрожала, что горлышко
позвякивало о край стакана. К тому времени, как я наконец осушил стакан,
тетушка перестала
рыться в бюро и подошла ко мне; в одной руке у ней мигала восковая
свеча, в другой был объемистый сверток. "Час настал", - подумал я.
- Сэмюел, дражайший мой племянник, - сказала она, - тебя назвали в
честь твоего святого дяди, моего супруга - благословенна память его, - и
своим благонравием ты радуешь меня больше всех моих племянников и племянниц.
Ежели вы примете во внимание, что у моей тетушки шесть замужних сестер,
что все они вышли замуж за ирландцев и произвели на свет многочисленное
потомство, вы поймете, что я с полным основанием мог счесть слова ее за
весьма лестный комплимент.
- Дражайшая тетушка, - вымолвил я тихим взволнованным голосом, - я
часто слыхал, как вы изволили говорить, что нас, племянников и племянниц, у
вас семьдесят три души, и, уж поверьте, я почитаю ваше обо мне высокое
мнение чрезвычайно для себя лестным; я его не стою, право же, не стою.
- Про этих мерзких ирландцев и не поминай, - осердясь, сказала тетушка,
- все они мне несносны, и мамаши их тоже (нужно сказать, что после смерти
мистера Хоггарти не обошлось без тяжбы из-за наследства); а из всей прочей
моей родни ты, Сэмюел, оказал себя самым преданным и любящим. Твои
лондонские хозяева очень довольны твоей скромностию и благонравием. При том,
что получаешь ты восемьдесят фунтов в год (изрядное жалованье), ты, не в
пример иным молодым людям, не потратил сверх этого ни одного шиллинга, а
месячный отпуск посвятил своей старухе тетке, которая, уж поверь, высоко это
ценит.
- Ах, сударыня! - только и молвил я. И более уже ничего не сумел
прибавить.
- Сэмюел, - продолжала тетушка, - я обещала тебя одарить, вот мой
подарок. Спервоначалу хотела я тебе дать денег; но ты юноша скромный, и они
тебе ни к чему. Ты выше денег, милый мой Сэмюел. Я дарю тебе самое для меня
драгоценное... по... пор... по-ортрет моего незабвенного Хоггарти (слезы),
вставленный в аграф с дорогим бриллиантом, - ты не раз от меня о нем слышал.
Носи этот аграф на здоровье, любезный племянничек, и помни о нашем ангеле и
о твоей любящей тетушке Сьюзи.
И она вручила мне эту махину: аграф был величиной с крышку от
бритвенного прибора, надеть его было бы все равно что выйти на люди с
косицей и в треуголке. Меня такая взяла досада, так велико было мое
разочарование, что я поистине слова не мог вымолвить.
Когда я наконец опомнился, я развернул аграф (аграф называется! Да он
огромный, что твой амбарный замок!) и нехотя надел его на шею.
- Благодарствую, тетушка, - сказал я, ловко скрывая за улыбкой свое
разочарование. - Я всегда буду дорожить вашим подарком, и всегда он будет
напоминать мне о моем дядюшке и о тринадцати ирландских тетушках.
- Да нет же! - взвизгнула миссис Хоггарти. - Не желаю, чтоб ты носил
его с волосами этих рыжих мерзавок. Волосы надо выкинуть.
- Но тогда аграф будет испорчен, тетушка.
- Бог с ним с аграфом, сэр, закажи новую оправу.
- А может, лучше вообще вынуть его из оправы, - сказал я. - По нынешней
моде он великоват; да отдать его, пусть сделают ранку для дядюшкиного
портрета - и я помещу его над камином, рядом с вашим портретом, любезная
тетушка. Это ведь премилая миниатюрка.
- Эта миниатюрка, - торжественно изрекла миссис Хоггарти, - шефдевр
великого Мулкахи (этим "шефдевром" вместе с "бонтонгом" и "а ля мод де пари"
и ограничивались ее познания во французском языке). Ты ведь знаешь ужасную
историю этого несчастного художника. Только он кончил этот замечательный
портрет, а писал он его для покойницы миссис Хоггарти, владелицы замка
Хоггарти, графство Мэйо, она сейчас его надела на бал у лорда-наместника и
села там играть в пикет с главнокомандующим. И зачем ей понадобилось
окружить портет Мика волосами своих ничтожных дочек, в толк не возьму, но уж
так она сделала, сам видишь. "Сударыня, - говорит генерал, - провалиться мне
на этом месте, да это же мой друг Мик Хоггарти!" Так прямо его светлость и
сказал, слово в слово. Миссис Хоггарти, владелица замка Хоггарти, сняла
аграф и показала ему. "Как имя художника? - спрашивает милорд. - В жизни не
видал такого замечательного портрета!" - "Мулкахи, с Ормондской набережной".
- "Клянусь богом, я готов оказать ему покровительство! - говорит милорд; но
вдруг потемнел лицом и с неудовольствием вернул портрет. - Художник совершил
непростительный промах, - сказал его светлость (он был весьма строг по части
воинского устава). - Ведь мой друг Мик человек военный, как же он проглядел
эдакое упущение?" - "А что такое?" - спрашивает миссис Хоггарти. "Да ведь он
изображен без портупеи, сударыня". И генерал с сердцем взял карты и уж до
самого конца игры не проронил ни слова. На другой же день все передали
мистеру Мулкахи, и бедняга тот же час повредился в уме! Он ведь все свое
будущее поставил в зависимость от этой миниатюры и объявил во всеуслышанье,
что она будет безупречна. Вот как подействовал упрек генерала на
чувствительное сердце художника! Когда, миссис Хоггарте приказала долго
жить, твой дядюшка взял портрет и уже не снимал его. Сестрицы его говорили,
что это ради бриллианта, а на самом-то деле, - у, неблагодарные! -
единственно из-за их волос он и носил этот аграф, да еще из любви к изящным
искусствам. А что до бедняги художника, любезный мой племянник, кое-кто
говаривал, будто он выпивал лишнее, оттого с ним и приключилась белая
горячка, но я этому веры не даю. Налей-ка себе еще стаканчик Росолио.
Всякий раз, как тетушка рассказывала эту историю, она приходила в
отличное расположение духа, и сейчас она пообещала заплатить за новую оправу
для бриллианта и приказала мне, по приезде в Лондон, сходить к знаменитому
ювелиру мистеру Полониусу, а счет переслать ей.
- Золото, в которое оправлен бриллиант, стоит самое малое пять гиней, -
сказала она, - а в новую оправу тебе его могут вставить за две гинеи. Но
разницу ты оставь, голубчик, себе и купи все, что твоей душеньке угодно.
На том тетушка со мною распрощалась. Когда я выходил из дому, часы били
двенадцать, ибо рассказ о Мулкахи всегда занимал ровным счетом час, и шел я
по улице уже не в таких расстроенных чувствах, как в ту минуту, когда мне
вручен был подарок; "В конце концов, - рассуждал я, - бриллиантовая булавка
- вещь красивая и прибавит мне изысканности, хоть платье мое совсем
износилось. - А платье мое и вправду износилось. - Что ж, - рассуждал я
далее, - на три гинеи, которые я получу, я смогу купить две пары
невыразимых", - а, между нами говоря, у меня в них была большая нужда, я
ведь в те поры только что перестал растя, а панталоны были мне сшиты за
добрых полтора года перед тем.
Итак, шел я по улице, руки в карманы, а в кармане у меня был кошелечек,
который накануне подарила мне малютка Мэри; для милых вещиц, что она в него
вложила, я нашел другое место, какое - говорить не стану; но видите ли, в те
дни у меня было сердце, и сердце пылкое; в кошелек же я собирался положить
тетушкин дар, которого так и не дождался, вместе с моими скромными
сбережениями, которые после пикета и крибеджа уменьшились на двадцать пять
шиллингов, так что по моим подсчетам, после того как я оплачу проезд до
Лондона, у меня еще останется две монетки по семь шиллингов.
Я только что не бежал по улице: я так спешил, что, будь это возможно, я
бы догнал десять часов, которые прошли мимо меня два часа назад, когда я
сидел за мерзким Росолио и слушал нескончаемые тетушкины рассказы. Ведь в
десять мне следовало быть под окошком некоей особы, которая должна была в
тот час любоваться луною, высунув из окна свою прелестную головку в
папильотках и в премиленьком плоеном чепчике.
Но окно было уже закрыто, и даже свеча не горела; и чего только я не
делал, стоя у садовой ограды: и покашливал, и посвистывал, и напевал
песенку, которая так нравилась некоей особе, и даже кинул в заветное окно
камешком, который угодил как раз в оконный переплет, - все одно никто не
проснулся, только громаднейший дворовый пес принялся рычать, лаять, да
кидаться на ограду против того места, где я стоял, так что чуть было не
ухватил меня за нос.
И пришлось мне поскорее убраться восвояси; а на другое утро в четыре
часа моя матушка и сестры уже собрали завтрак, а в пять под окнами
загромыхал лондонский дилижанс "Верный Тори", и я взобрался на империал, так
и не повидавшись с Мэри Смит.
Когда мы проезжали мимо ее дома, мне показалось, что занавеска на ее
окне чуть отодвинута. Зато окошко уж вне всякого сомнения стояло настежь, а
ночью оно было затворено; но вот уже ее домик остался позади, а вскорости и
деревня наша, и церковь с кладбищем, и скирда Хикса скрылись из виду.
* * *
- Ух ты, какая штуковина! - вытаращив на меня глаза и попыхивая
сигарой, сказал конюх кучеру, и беззастенчиво ухмыльнулся.
Дело в том, что, воротясь от тетушки, я так и не раздевался; на душе у
меня было неспокойно, да еще следовало уложить все мое платье, и мысли были
заняты другим, вот я и, позабыл про аграф миссис Хоггарти, который с вечера
прицепил к рубашке.
