Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

 
 
   "Это - там..."
   Свифт
   Часть I
 
   ОПРОКИНУТАЯ АРЕНА
    Семь  дней  пестрая  суматоха  афиш  возвещала   городским   жителям   о
необыкновенном выступлении в цирке "Солейль" "Человека Двойной Звезды";  еще
никогда не говорилось  так  много  о  вещах  подобного  рода  в  веселящихся
гостиных, салонах, за  кулисами  театра,  в  ресторанах,  пивных  и  кухнях.
Действительно, цирковое искусство еще никогда не обещало  так  много,  -  не
залучало волнения в  область  любопытства,  как  теперь.  Даже  атлетическая
борьба - любимое развлечение  выродившихся  духовных  наследников  Нерона  и
Гелиогабала - отошла на второй план, хотя уже приехали и гуляли  напоказ  по
бульварам зверские туши Грепера и Нуара - негра из  африканской  Либерии,  -
раскуривая толстейшие регалии, на удивление и сердечный  трепет  зрелых,  но
пылких дам. Даже  потускнел  знаменитый  силач-жонглер  Мирэй,  бросавший  в
воздух фейерверк светящихся  гирь.  Короче  говоря,  цирк  "Солейль"  обещал
истинно небывалое. Постояв с минуту перед афишей, мы полнее всяких  примеров
и сравнений усвоим  впечатление,  производимое  ею  на  толпу.  Что  же  там
напечатано?
   "В среду, - говорила  афиша,  -  23  нюня  1913  года  состоятся  первое,
единственное и последнее выступление
   ранее  никогда  нигде  не   выступавшего,   поразительного,   небывалого,
исключительного феномена, именующего себя "Человеком Двойной Звезды".
   Не имеющий веса Летящий бег Чудесный полет
   Настоящее парение в воздухе, которое будет исполнено без  помощи  скрытых
механических средств и каких бы то ни было приспособлений.
   Человек Двойной Звезды остается висеть в воздухе до  3-х  секунд  полного
времени.
   Человек Двойной Звезды - величайшая научная загадка нашего века.
   Билеты,  ввиду   исключительности   и   неповторимости   зрелища,   будут
продаваться с 19-го по день представления; цены утроены".
   Агассиц, директор цирка "Солейль", дал журналистам следующие  объяснения.
Несколько дней назад к нему пришел неизвестный человек; даже изощренный глаз
такого пройдохи, как Агассиц,  не  выцарапал  из  краткого  свидания  с  ним
ничего, кладущего штамп. На визитной карточке посетителя  стояло:  Э.  Д.  -
только; ни адреса, ни профессии...
   Говоря так, Агассиц принял вид человека, которому известно гораздо более,
чем о том можно подумать, но сдержанного в силу важных причин. Он сказал:  -
Я видел несомненно  образованного  и  богатого  человека,  чуждого  цирковой
среде. Я не делаю тайны из того, что наблюдал в нем, но... да, он - редкость
даже и для меня, испытавшего за тридцать лет немало. У нас он не служит.  Он
ничего не требовал, ничего не просил. Я ничего не знаю о нем. Его адрес  мне
неизвестен. Не было смысла допытываться чего-либо в  этом  направлении,  так
как одно-единственное его выступление не связано ни  с  его  прошлым,  ни  с
личностью. Нам это не нужно.  Однако  "Солейль"  стоит  и  будет  стоять  на
высоте, поэтому я не мог выпустить такую редкую птицу. Он предложил  больше,
чем дал бы сам Барнум, воскреснув и явившись сюда со всеми своими зверями.
   Его  предложение  таково:  он   выступит   перед   публикой   один   раз;
действительно один раз, ни больше, ни меньше, - без гонорара, без  угощения,
без всякого иного вознаграждения. - Эти три "без" Агассица свистнули солидно
и вкусно. - Я предлагал то и то, но он отказался.
   По его просьбе, я сел в углу, чтобы не помешать упражнению. Он  отошел  к
двери, подмигнул таинственно и лукаво, а затем, - без  прыжка,  без  всякого
видимого усилия, плавно отделясь в воздух, двинулся через стол, задержавшись
над ним, - над этой вот самой чернильницей, - не менее  двух  секунд,  после
чего неслышно, без сотрясения, его ноги вновь коснулись земли. Это было  так
странно, что я вздрогнул, но он остался спокоен, как клоун Додди после того,
как его повертит в зубах с трапеции Эрнст Вит. - "Вот все,  что  я  умею,  -
сказал он, когда мы уселись опять, - но  это  я  повторю  несколько  раз,  с
разбега и с места. Возможно, что  я  буду  в  ударе.  Тогда  публика  увидит
больше. Но за это поручиться нельзя".
   Я спросил - что он  знает  и  думает  о  себе  как  о  небывалом,  дивном
феномене. Он пожал плечами. - "Об этом я знаю не больше вашего; вероятно, не
больше того, что знают некоторые сочинители о своих  сюжетах  и  темах:  они
являются. Так это является у меня". Более  он  не  объяснил  ничего.  Я  был
потрясен. Я предложил ему миллион; он отказался - и  даже  -  зевнул.  Я  не
настаивал. Он  отказался  так  решительно  и  бесспорно,  что  настойчивость
равнялась бы унижению. Но, естественно, я спросил, какие причины  заставляют
его выступить публично. - "Время от времени, - сказал он, - слабеет мой дар,
если не оживлять его; он восстанавливается вполне, когда есть  зрители  моих
упражнений. Вот - единственное ядро, к которому я прикован". Но я ничего  не
понял;  должно  быть,  он  пошутил.  Я  вынес  впечатление,  что  говорил  с
замечательным человеком, хранящим строжайшее инкогнито. Он молод,  серьезен,
как анатом, и великолепно одет. Он  носит  бриллиантовую  булавку  тысяч  на
триста. О всем этом стоит задуматься.
   На  другой  же  день  утренние  и  вечерние  газеты  тиснули  интервью  с
Агассицем; в одной газете появился даже импровизированный портрет  странного
гастролера.   Усы   и   шевелюра   портрета   сделали   бы    честь    любой
волосорастительной рекламе. На читателя,  выкатив  глаза,  смотрел  свирепый
красавец, Между тем виновник всего  этого  смятения,  пересмотрев  газеты  и
вдосталь полюбовавшись интересным портретом, спросил: - "Ну, Друд, ты будешь
двадцать третьего в цирке?"
   Сам отвечая себе, он прибавил: - "Да. Я буду и посмотрю, как это  сильное
дуновение, этот удар вихря погасит маленькое  косное  пламя  невежественного
рассудка, которым чванится "царь природы". И капли пота покроют его лицо..."
   II
   Не менее публики подхвачена была волной  острого  интереса  вся  цирковая
труппа, включая прислугу, билетеров и  конюхов.  Пошел  слух,  что  "Двойная
Звезда" (как приказал он обозначить себя в афише) - граф и миллиардер,  и  о
нем вздыхали уже наездницы, глотая  слюнки  в  мечтах  ресторанно-ювелирного
качества; уже пытали зеркало балерины,  надеясь  каждая  увлечь  сиятельного
оригинала, и с пеной на губах спорили, - которую из них купит  он  подороже.
Клоуны   придумывали,    как    смешить    зрителя,    пародируя    новичка.
Пьяница-сочинитель Дебор уже смастерил им несколько  диалогов,  за  что  пил
водку и бренчал серебряной мелочью. Омраченные завистью гимнасты, вольтижеры
и жонглеры твердили единым духом, до последнего  момента,  что  таинственный
гастролер-шарлатан из Индии, где научился действовать немного  внушением,  и
предсказывали фиаско. Они же пытались распространить весть, что соперник  их
по арене - беглый преступник.  Они  же  сочинили,  что  "Двойная  Звезда"  -
карточный шулер, битый неоднократно. Им же принадлежала интересная повесть о
шантаже, которым будто  бы  обезоружил  он  присмиревшего  Агассица.  Но  по
существу дела никто не мог ничего сказать: дымная спираль сплетни вилась, не
касаясь центра. Один лишь клоун Арси, любивший повторять: "Я  знаю  и  видал
все, поэтому ничему не удивляюсь", - особенно подчеркивал свою фразу,  когда
разговор поднимался о "Двойной Звезде"; но на больном, желчном  лице  клоуна
отражался тусклый испуг, что его бедную жизнь может поразить нечто, о чем он
задумывается с волнением, утратив нищенский  покой,  добытый  тяжким  трудом
гримас и ушибов.
   Еще  много  всякого  словесного  сора  -  измышлений,  болтовни,  острот,
издевательств и предсказаний -  застряло  в  ушах  разных  людей  по  поводу
громкого выступления, но всего не подслушаешь. В  столбе  пыли  за  копытами
коней Цезаря не важна отдельно каждая сущая  пылинка;  не  так  уж  важен  и
отсвет  луча,  бегущего  сквозь  лиловые  вихри  за  белым  пятном  золотого
императорского шлема. Цезарь пылит... Пыль - и Цезарь.
   III
   23-го окно  цирковой  кассы  не  открывалось.  Надпись  гласила:  "Билеты
проданы без остатка". Несмотря на высокую цену,  их  раскупили  с  быстротой
треска; последним билетам, еще 20-го, была устроена лотерея, - в силу  того,
что они вызвали жестокий спор претендентов.
   Пристальный взгляд,  брошенный  в  этот  вечер  на  места  для  зрителей,
подметил бы несколько необычный состав публики. Так, ложа прессы была набита
битком, за приставными стульями блестели пенсне и воротнички  тех,  кто  был
осужден, стоя, переминаться с ноги на ногу. Была также полна ложа  министра.
Там сиял нежный, прелестный мир красивых глаз и тонких лиц  молодых  женщин,
белого шелка и драгоценностей, горящих как люстры на фоне мундиров и фраков;
так лунный водопад в бархате черных теней струит и искрит стрежи  свои.  Все
ложи,  огибающие  малиновый  барьер  цветистым  кругом,  дышали  роскошью  и
сдержанностью нарядной толпы; легко, свободно смеясь, негромко, но отчетливо
говоря, эти люди рассматривали противоположные стороны огромного цирка.  Над
ареной, блистая, реяла воздушная пустота, сомкнутая высоко вверху куполом  с
голубизной вечернего неба, смотрящего в открытые стеклянные люки.
   Выше кресел помещалась физиономическая пестрота интеллигенции, торговцев,
чиновников и военных; мелькали  знакомые  по  портретам  черты  писателей  и
художников; слышались  замысловатая  фраза,  удачное  замечание,  изысканный
литературный  оборот,  сплетни  и  семейные  споры.  Еще  выше   жалась   на
неразгороженных скамьях улица - непросеянная толпа: те, что бегут, шагают  и
проплывают тысячами пар ног. Над ними же,  за  высоким  барьером,  оклеенным
цирковыми плакатами, на локтях, цыпочках, подбородках и грудях, придавленных
теснотой, сжимаясь шестигранно, как  сот,  потели  парии  цирка  -  галерея;
силясь  высвободить  хотя  на  момент  руки,  они  терпели  пытку  духоты  и
сердцебиения; более спокойными в этом месиве выглядели лица людей выше  семи
вершков.  Здесь  грызли  орехи;  треск  скорлупы  мешался  с   свистками   и
бесцеремонными окриками.
   Освещение a giorno, возбуждающе яркий свет такой силы, что все, вблизи  и
вдали, было как бы наведено светлым лаком, погружало противоположную сторону
в блестящий туман, где, однако, раз останавливался там взор, все виделось  с
отчетливостью бинокля, - и  лица  и  выражения.  Цирк,  залитый  светом,  от
укрепленных под потолком трапеций, от  медных  труб  музыкантов,  шелестящих
нотами среди черных пюпитров, до свежих опилок, устилавших арену, -  был  во
власти электрических люстр, сеющих веселое упоение. Закрыв глаза, можно было
по слуху намечать все точки пространства - скрип стула,  кашель,  сдержанный
полутакт флейты, гул барабана, тихий, взволнованный разговор и шум, подобный
шуму воды,  -  шелеста  движений  и  дыхания  десятитысячного  человеческого
заряда, внедренного разом в поперечный разрез круглого здания. Стоял  острый
запах тепла, конюшен, опилок и тонких духов  -  традиционный  аромат  цирка,
родственный пестроте представления.
   Начало задерживалось; нетерпение овладело публикой; по галереям несколько
раз, вспыхивая неровным треском, перекатились аплодисменты. Но вот звякнул и
затрепетал третий звонок. Бухнуло  глухое  серебро  литавр,  взвыл  тромбон,
выстрелил  барабан;  медь  и  струны  в  мелькающем  свисте  флейт   понесли
воинственный марш, и представление началось.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)