Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БЕЛАЯ ФРАНЦИЯ


1. ТЕНИ ПАРИЖСКОЙ НОЧИ

                             Да, впрочем, можно ли в том сделать ей упрек,
                             Что меж приезжих Адонисов,
                             К несчастию, такой нашелся человек,
                             Что в сумерки гулять под тенью кипарисов
                             Они уводят дам, что с ними за стеной
                             Уж восемь дней живут под кровлею одной.
                                      Виланд, "Вастола".
                                      Изд. Александра Пушкина, Спб., 1836.

   В отличие от зимы 1788 года революционный декабрь Парижа  сопровождался
большим снегопадом. Снег начался с внезапного налета бури; облака  закрыли
солнце, яркое  небо  потускнело,  и  наступили  серые  сумерки.  Монах  из
конгрегации святого Мавра записывал в "Анналах страшных событий", что снег
падал, не останавливаясь ни минуты, пятьдесят два часа, то есть всю мессу,
повечерие,  литанию,  полуношницу,  отпевание  маркиза  д'Абевиля  и  часы
Блаженной Девы Марии _дважды_". А парижские ремесленники отметили в  своей
памяти, что в этот день прекратилась доставка муки в город и  обыкновенный
ливр грязного хлеба обошелся им в булочной в семь с половиной су.
   Снегопад кончился  в  полнолуние.  Париж  почти  опустел.  На  глубоком
нетающем снегу копыта верховых лошадей ступали без стука, а  кареты  почти
бесшумно оставляли длинный след. Кучера не кричали "гарр", пешеходов почти
не было.
   В поздний час по улице Генего пробирался с фонарем человек в треуголке,
в черной маске, усталый, судя по тому, как он опирался на высокую  трость,
а впереди, освещая и без  того  светлую  дорогу,  кидая  по  белому  снегу
двойную тень - синюю от луны и коричневую  от  восьмигранного  дымящего  и
мигающего фонаря, - шел не то слуга, не то провожатый. Он  шел,  покачивая
маленькой островерхой шапкой, злой и ворчащий, как зверь, а его "господин"
следовал молча, погруженный в свои мысли.
   Слуга обернулся на перекрестке и спросил:
   - Ну, куда же теперь? Ведь уже скоро рассвет, а вы еще не надумали, где
будете ночевать. Я вам говорю, вернемся в  восемнадцатый  номер  на  улице
Кордельеров, я вас уложу под лестницей и положу вам под  голову  вот  этот
тюк, а сам, как собака, буду спать у двери. Я не могу больше  идти...  Мне
надоело рисковать собою из-за каких-то корректур.
   Человек в маске закашлял, потом махнул рукою, хотел что-то сказать,  но
в это время из переулка, задыхаясь, вышли двое, и  женщина,  закутанная  с
головой, дрожа от стужи, бросилась к человеку в маске,  ведя  с  собою  не
менее закутанного спутника, ставшего в тень углового дома.
   - Гражданин! - крикнула она. Потом вдруг остановилась, увидев маску.  -
Сударь! Милостивый государь! Маркиз, быть может! -  все  больше  и  больше
волнуясь, умоляюще произнесла она. - Скажите, где живет знаменитый  доктор
Кабанис? Человек умирает, его надо спасти...
   - Парижская ночь полна тенями, - ответил  человек  в  черной  маске,  -
гражданка, я не маркиз, а такой же гражданин, как вы... Если, впрочем,  ты
не аристократка! Тебе известно, что  доктор  Кабанис  нынешней  осенью  не
возвращался из Версаля и что немало других докторов в Париже...
   - Но где же они все, гражданин, где все они?.. Я с вечера на  ногах,  и
вот приезжий родственник больного... мы не можем найти ни одного  врача...
Доктор Кабанис... Разве мы можем рассчитывать на его внимание? Но его  имя
у всех на устах, мы пошли к нему... Мы ищем в четвертом квартале, и  везде
говорят, что он уже уехал на другую квартиру.
   - Уже уехал, - повторил человек  в  маске,  покачивая  головой,  -  уже
уехал, когда-то про меня это скажут?
   - Боже, какое счастье! Неужели вы врач? - воскликнула женщина.
   - Да, я врач, но не уверен, что это счастье. Кто ваш больной  и  почему
говорит женщина, когда мужчина молчит и прячется в тени? Может быть,  этот
стройный господин - агент муниципалитета и хочет сделать мне неприятное?
   - О нет, господин, я совсем не агент, - внезапно  заговорил  закутанный
человек. - Я даже не парижанин. Я не меньше, чем вы, страдаю от  парижской
зимы, а мой бедный родственник, вероятно, от нее умрет.
   - По говору вы - испанец, - сказал врач. - Мне все равно... Лишь бы  не
аристократ.
   -  О  нет,  во  всяком  случае  нет,  -  горячо  заговорил   закутанный
иностранец.
   - Вот что, дорогой Лоран Басе, - обратился доктор к человеку с фонарем,
- ты прав, иди  сам  туда,  куда  ты  меня  звал,  и  отнеси  этот  тюк  с
лекарствами, который ты таскаешь на себе. Завтра я буду сам  лечить  этими
лекарствами весь Париж, а сегодня буду лечить заболевшего иностранца.
   - Оставьте себе хоть фонарь, - произнес провожатый.
   - Зачем мне будет нужен утром фонарь, когда над Парижем взойдет солнце?
Иди себе, старый черт, с твоим фонарем и тащи медикаменты, которыми  будет
со временем вылечен наш  больной  Париж...  Прощай,  дружище  Лоран...  Не
проедайся... Ну, не трать дорогого времени, мы  должны  заставить  молодых
девушек  и  ремесленников  предместья  плясать  на  земле,  а  богачей   и
аристократов плясать между небом и землей.
   Женщина и ее спутник переглянулись быстро. Закутанный человек сказал:
   - Вы, конечно, переночуете у нас, доктор, а потом экипаж  доставит  вас
под утро всюду, куда вы пожелаете.
   Тот, кто был назван  именем  Лорана  Басса,  повернул  назад  и,  мерно
покачивая фонарем, пошел по снегу, а доктор, продолжая разговор,  двинулся
туда, где ждали его помощи.
   Шли  долго...  И  как-то  странно  все  замолчали...  Доктор,  внезапно
повернувшись, хотел что-то сказать, но гулкие выстрелы  из  мушкетонов  на
другом берегу Сены изменили его  намерения.  Прошло  еще  несколько  минут
беззвучных шагов по снегу, безмолвных мыслей и молчаливых догадок.
   - Тридцать девять выстрелов с промежутками,  -  сказал  доктор.  -  Как
далеко нам идти?
   Закутанный человек пожал плечами. Женщина быстро выступила вместо него:
   - Мы пройдем Новый мост и Самаритэну, потом около моста  Ошанж  свернем
направо... Вот и все.
   -  Хорошо,  -  сказал  доктор  и  вдруг,  быстро  вбежав  на  ступеньки
ближайшего здания, спрятался за колонной.
   Спутники, слегка замедляя шаг,  продвинулись  вперед.  Роскошная,  ярко
освещенная карета, запряженная четверкой, двое слуг и  форейтор.  Человек,
откинувшийся на атласных подушках, без  парика,  обмахивающийся  шляпой  с
плюмажем, - все это быстро промелькнуло перед ними.
   - Вот он, - задыхаясь, говорил доктор после проезда экипажа. - Вот  он,
господин  Мирабо,  проматывающий  королевские  взятки,   спасающий   шкуру
Капетингов, этих кровососов Франции... недавно сидевший за долги, а теперь
катающийся на пуховых подушках в золоченой карете. Этот  болтливый  вор  и
негодяй с продажной душонкой, не стоящий плевка проститутки Пале-Рояля или
даже пьяной либертинки, стонущей под матросом в трактире Гавра.
   Кулаки доктора сжимались. Маска соскочила,  треуголка  сбилась.  Легкий
тюрбан  из  голубого  шелка  повязывал  голову  хрипящего  в   негодовании
человека. Он стоял на лестнице, освещенный полной луной, протягивая вперед
прекрасную, словно выточенную, руку, а  лицо  с  треугольным  подбородком,
маленьким носом, складками горечи около  губ  морщилось  безумным  гневом,
хотя глаза сохраняли звездный блеск. Они были огромны, печальны и в то  же
время необычайно жизненны. Он смотрел на своих незнакомых  спутников,  но,
казалось, их не видел. В нем было и бешенство и детская беспомощность, как
у человека, давно потерявшего  представление  о  личной  жизни.  Мгновение
спустя он успокоился.  Он  поднял  маску  и,  вплотную  подойдя  к  своему
спутнику, вскинул на него строгие и проницательные глаза.
   - Я не спросил вашего имени, кто вы такой, - почти сердито обратился он
к мужчине.
   - Не все ли вам равно? - ответил тот. - Если вы врач,  не  все  ли  вам
равно.
   - Дорогой друг, - сказал  доктор,  -  есть  парижане,  которым  я  могу
оказать только одну хирургическую помощь - перерезать им горло.
   - Тот, для кого мы просим вашей помощи, не парижанин и даже не француз.
Что касается меня, то извольте, сударь, я  назову  себя.  Мое  имя  Адонис
Бреда.
   - Это очень жаль, это очень жаль, - зашипел доктор. -  Бреда,  это  тот
самый, который укрыл  заговорщика  графа  де  Майльбуа,  покушавшегося  на
свободу французского народа?..
   Тот, кто назвал себя Адонисом, с горечью коснулся ладонью лба и сказал:
   - Вы ошибаетесь, доктор, вы ошибаетесь. Владения Бреда, которому,  увы,
я должен в этом сознаться, мой покойный дед принадлежал как раб, находятся
не в Париже, не во Франции. Они за океаном, как  вы  сейчас  все  узнаете.
Пойдемте поскорее.
   - Хорошо, - сказал доктор, - я верю. Я все проверю. Вы вспомните каждое
ваше слово.
   - И вы тоже, доктор.
   - Вы мне угрожаете?
   - Нет, я далек от угрозы, но я боюсь за участь  человека,  который  нам
всем бесконечно дорог, хотя он и называется нашим общим слугою.
   - Не останавливайтесь, доктор, пойдемте. Дорога каждая  минута,  умоляю
вас, - простонала женщина.
   - Бреда... Бреда... Вы хотите заманить меня в ловушку, гражданин, но  я
вооружен, я буду защищаться.
   И доктор вдруг  отступил,  откинув  тяжелый  плащ.  На  белом  атласном
жилете, почти достигая выреза кружевного жабо, лежал широкий темно-красный
пояс,  из-под  которого  виднелись  рукоятка  большого   кинжала   и   два
корабельных пистолета.
   - Я безоружен, - тихим голосом ответил мужчина.
   Этот волнующий тремолированный голос успокоил доктора. Женщина схватила
его за руку. Мир казался восстановленным. Но внезапно патруль  Фландрского
полка, звеня шпорами, вышел из переулка. А в  отдалении  улицы  показались
огни кареты.
   Доктор и женщина быстро вбежали по ступенькам и спрятались в тень.
   Караульный разводящий издали крикнул: "Стой!" Адонис  перешел  улицу  и
быстро пошел вперед навстречу патрулю.
   Когда  офицер  просматривал  синюю  "гражданскую"   карточку   Адониса,
сворачивая с ним вместе в переулок, встречная карета,  зацепив  за  выступ
дома, уронила правые колеса и грохнулась на оснеженную улицу.
   Женщина,  схватив  доктора  под  руку,  быстро   побежала   с   ним   в
противоположную сторону и, почти катясь по выступам  каменной  набережной,
еле переводя  дух,  остановилась  вместе  с  доктором  в  кустарниках,  на
песчаном берегу Сены, под Новым мостом и скрылась в черной  тени  огромной
каменной арки. Вдали  виднелась  Самаритэна  с  крестами  и  выступами.  В
кустарнике храпел нищий, а его собака, видя сны, выла тихим  воем,  словно
напевала какие-то старые собачьи песни.  Вдалеке  луна  освещала  огромные
пролеты  моста  Ошанж  и  бросала  колоссальные  тени  трех  его  арок  на
поверхность черной, ночной, испещренной серебряными стрелами Сены.
   - Гражданка, - сказал доктор,  -  я  не  хочу  ночевать  под  мостом  в
декабрьскую стужу в кустарнике и собачьем помете. Господин  Вольтер  писал
господину Руссо: "Никогда еще не тратили  столько  ума  на  попытку  снова
сделать нас скотами. Когда читаешь ваши книги,  так  и  хочется  пойти  на
четвереньках..." Так вот, гражданка, мне надоело не спать на постели,  мне
надоело  превращаться  в  животное,  мне  вовсе  не  хочется   ходить   на
четвереньках. Гражданка, твой спутник сказал, что у  вас  в  доме  заболел
какой-то слуга, а мне надоело возиться с  челядью,  так  как  лакеи  графа
д'Артуа оказались порядочными сволочами, они все стоят за дворян, они  все
против  революции,  но  они  все   доносчики   и   пакостники   от   имени
Учредительного собрания...
   - Подожди, дай мне кончить, - продолжал он,  расхаживая  под  мостом  и
беспокойно теребя перламутровые пуговицы на грязном атласном жилете. - Что
за беспокойная жизнь! Две недели подряд я  ночевал  в  конюшнях  Бонафуса.
Проклятые голодные почтовые клячи  заразили  меня  чесоткой!  Что  это  за
жизнь! Это какой-то ад, и все по  доносу  тех,  кому  через  неделю  палач
перережет  горло,  кому  народный  гнев  приготовил  виселицу.   Послушай,
гражданка, вряд ли тебе есть охота выслушивать мою ругань. Но ведь если  б
я был  способен  ходить  на  задних  лапках,  я  бы  уже  давно  сидел  во
Французской академии вместе с первыми лизоблюдами  Франции.  Однако  я  не
сделал этого. Я ответил отказом. Зато  теперь  я  умею  не  только  лечить
болезни, я знаю состав света и звезд, я умею разложить и сложить солнечный
луч, я знаю, как возникают в природе цвета и краски.
   Женщина с ужасом смотрела на говорящего и думала, что доктор бредит. Но
тот ходил большими шагами,  вскидывая  огромные  сверкающие  черные  глаза
навстречу  потокам  лунного  света,  струившимся  сквозь  большие   хлопья
медленно падающего снега. Потом, резко повернувшись, словно забыв о  своей
спутнице,  доктор  полез  на  набережную,  цепляясь  за   кусты.   Женщина
последовала за ним.
   Никто не мешал дальнейшему пути. Женщина шла вперед. Доктор следовал за
ней почти машинально. В темном переулке, под фонарем, мигающим  от  ветра,
огромный человек с дубиной сделал несколько шагов навстречу женщине.
   - Послушай, Жоржетта, неужели ни одного врача в этом проклятом  городе!
Ведь он совсем умирает и кашляет кровью. Он бредит... Никто из  тринадцати
до сих пор не вернулся.
   - Я привела врача, - сказала та, которую называли Жоржеттой.
   Доктор, женщина и человек с дубиной вошли  по  скрипучим  ступенькам  в
первый этаж.
   Ночники, подвешенные на стене в виде кенкетов, тростниковые циновки  на
полу, легкий, едва слышный запах горьковатого гвоздичного масла и  мускуса
встретили вошедших.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)