Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

Книга первая

 

     Подлинная  история  юности  мессира д'Артаньяна,  дворянина  из Беарна,
содержащая множество Вещей Личных и Секретных, происшедших при Правлении Его
Христианнейшего Величества, Короля  Франции Людовика XIII в Министерстве Его
Высокопреосвященства Кардинала и Герцога Армана Жана дю Плесси де Ришелье, а
также поучительное  повествование о Свершениях, Неудачах и прихотливых путях
Любви и Ненависти.

     Вступление

     Если  бы весной  1625  года  зоркий  и внимательный наблюдатель мог  бы
пролететь  над прекрасной  Францией  из конца  в  конец на  высоте  птичьего
полета,  он непременно отметил бы, что в стране царит спокойствие. Не  видно
было осажденных  городов,  по дорогам и полям не двигались войска, не дымили
обширные пожарища. Повсюду, казалось, царит мир и спокойствие.
     Но так только казалось...
     К  тому  времени вот уже  добрых  семьдесят  лет  королевство сотрясали
гражданские  войны,  вызванные  слабостью   королевской  власти,  своеволием
дворянства,  а особенно -- религиозной враждой.  Еретики-протестанты,  более
известные  нам  под  именем  гугенотов,  желали  не  обрести  равноправие  с
католиками,  а создать свое  государство  в государстве,  где  они могли  бы
править сами, не  подчиняясь  никому. Трижды  за неполные двадцать  лет  они
устраивали  резню  католикам, не  щадя  ни  старых, ни малых,  а в  1572  г.
пытались  захватить власть  в  Париже,  но  были  разбиты  во  время  резни,
известной истории как ночь святого Варфоломея. Однако оружия они не сложили,
и  к моменту, когда начинается  наше повествование,  в их  руках  оставалось
несколько великолепных крепостей и целые провинции  Франции,  где  король не
пользовался ни малейшей властью.
     Эти ожесточенные войны, порой разводившие по разные стороны даже членов
одной семьи, стоили Франции неисчислимых жертв и разрушений -- и, мало того,
несли смерть ее королям, одному  за другим.  В  1574 г. умер Карл Девятый --
внезапно  и  скоропостижно,  и  молва  настойчиво  приписывала  его  кончину
отравлению. Его преемник, Генрих Третий, погиб в 1589 г. от удара  кинжалом.
Овладевший  престолом Генрих Наваррский,  прозванный Великим  Повесой (одних
лишь его официальных любовниц история насчитала пятьдесят шесть, а случайные
не поддаются учету), многое  сделал для славы и величия страны  -- но и он в
1610 г. был убит. Правительницей  при малолетнем короле Людовике Тринадцатом
стала его мать, Мария Медичи.
     И тогда  возле  нее появился  пронырливый  и жадный фаворит,  итальянец
Кончино Кончини. Приехав  во Францию без гроша в кармане и с долгами в две с
половиной тысячи пистолей, он стал  маршалом  и маркизом, высасывая  соки из
страны  так,  что очень  скоро возбудил  всеобщую ненависть.  Едва  войдя  в
совершеннолетие,  юный король  Людовик велел его  арестовать --  и во  время
ареста Кончини был убит к ликованию парижан.
     Однако   это   не  принесло  спокойствия.  Буйное   дворянство,  хорошо
вооруженные  гугеноты и мечтавшие  о  былой воле вельможи, владевшие  своими
полунезависимыми герцогствами и графствами, вновь разожгли войну, и дошло до
того,  что бежавшая из  Парижа Мария Медичи тоже qr`k` собирать  силы против
сына.  Дважды  войска  матери  и  сына  сходились  в  ожесточенной  схватке.
Доставшиеся Людовику по наследству религиозные войны продолжались  с прежним
ожесточением. Тогдашняя Франция была отнюдь не  той страной, что нам сегодня
известна, --  хотя бы потому, что ее территория  составляла  четыре пятых от
нынешней. Но и на этих землях не было покоя.  Добрая половина Франции до сих
пор говорила не на французском,  а на местных языках  и ощущала  себя прежде
всего бретонцами, нормандцами, гасконцами, а никакими не  французами.  Всего
восемьдесят  лет  прошло  с  той  поры,  как  французский  язык был  признан
официальным языком королевства.
     Одни провинции всецело  подчинялись центральной власти;  другие  до сих
пор пользовались массой былых прав и привилегий; иные  не признавали на деле
другой  власти,  кроме  своих  феодалов;  в одних местах  вся  политическая,
юридическая и религиозная власть  принадлежала гугенотам, в других  католики
кое-как удерживали первенство.
     Трудами Генриха  Четвертого были устроены мануфактуры, где ткали шелк и
атлас  и делали  ковры; возникли хрустальные заводы,  полотно  из  Бретани и
Вандеи во множестве продавалось за  границу; в другие страны продавали также
пшеницу. Однако постоянные войны наносили всему этому огромный ущерб.
     Чтобы рассказать  о положении дворянства, лучше  всего будет дать слово
французскому историку:  "Существовало, скорее, две разновидности дворянства:
знать -- настоящие властители,  жадные и  воинственно  настроенные  феодалы,
набитые  деньгами,  с бесчисленными владениями  и должностями,  составляющие
заговоры  или уходящие в раскол  по  любому  поводу; и мелкое  дворянство --
обедневшие  и разорившиеся  с  наступлением мира дворянчики,  у которых  был
выбор либо прозябать в своих пришедших в запустение замках, либо податься на
службу  к королю  или  какому-нибудь  могущественному  вельможе. Между  ними
пролегла  бездна,  но   было  и  то,   что  их  объединяло:  гордость  своим
происхождением и чувство  чести, которое толкало стольких из них  драться на
дуэли: 2000 погибнут в одном только 1606 году!"
     Необходимо добавить  к этой  невеселой  картине  еще одну  немаловажную
деталь: мира  не было не только в  королевстве, но  и меж королевской четой.
Отчуждение меж молодым Людовиком и его супругой  Анной  Австрийской, сестрой
испанского  короля, росло и  усугублялось.  Все громче  шептались о том, что
королева все  же  не  устояла  перед  ухаживаниями  блистательного  фаворита
английского короля герцога Бекингэма во время свидания в Амьене...
     И в это самое  время  выросла фигура могучего и сильного волей  первого
министра при слабом и безвольном короле -- Армана Жана дю Плесси, герцога де
Ришелье, умного и  решительного министра,  стремившегося объединить  страну,
покончить  с   произволом  буйного   дворянства  и   приструнить  гугенотов,
получавших помощь  деньгами и оружием от исконных врагов Франции -- англичан
и испанцев.
     Страна  стояла на пороге  новой  войны. Воцарившаяся в ней тишина  была
лишь кратким затишьем перед очередной бурей, долгой и кровавой грозой.
     Именно в часы этого затишья по дороге к Парижу ехал молодой  всадник на
старом коне -- и вскоре нам предстоит с этим юношей познакомиться поближе...
     Возможно ли это? Конечно, возможно, раз оно не исключено.
     И. В. Сталин

     Кружат созвездья в смене прихотливой,
     А мы во власти этого полета,
     И правят духом, что лишен оплота,
     Минутные приливы и отливы.
     То возрождая лучшие порывы,
     То тяготя ничтожною заботой,
     От поворота и до поворота
     Ведет нас путь, то горький, то счастливый...
     1530
     Хуан Боскан-и-Альмогавер

 * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
     ПРОВИНЦИАЛ, О КОТОРОМ ЗАГОВОРИЛ ПАРИЖ

     Глава первая

     Гостиница "Вольный мельник"

     В первый понедельник апреля 1625 года жители  городка Менга, известного
разве что тем, что там триста лет назад родился  поэт Гийом де Лоррис, имели
мало поводов как для беспокойства, так и для развлечений. В ту буйную эпоху,
когда то и дело испанцы дрались с французами, знатные господа --  то  друг с
другом, то с королем, гугеноты -- с добрыми католиками, а  бродяги и воры --
со  всеми на свете, выпадали тем  не менее  и спокойные дни, не  отягощенные
бряцаньем оружия  и шумом  уличной  свалки. Однако справедливо замечено, что
скука порою удручает даже еще более, нежели бурные стычки, мятежи,  войны  и
смуты. А посему в часы всеобщей скуки любое, даже самое малозначащее событие
способно вызвать живейший интерес.
     Событием таковым для городка Менга  стало лицезрение молодого всадника,
с  четверть  часа назад въехавшего через ворота Божанси и направлявшегося по
Главной  улице к  известной только  одному ему  цели.  Впрочем, исторической
точности  ради необходимо упомянуть, что самое  пристальное внимание горожан
привлек отнюдь не всадник.  Что  бы там  ни  думал о себе самом  этот юноша,
сколь бы высокого он ни был мнения о  собственной персоне, в  нем  на первый
взгляд  не замечалось  чего-то особенно выдающегося.  Говоря по совести, это
был самый обычный молодой  человек восемнадцати лет, в шерстяной куртке, чей
синий  цвет  под  влиянием времени приобрел странный оттенок,  средний между
рыжим и небесно-голубым. Взгляд его был открытым и умным, лицо продолговатым
и   смуглым,   выдающиеся  скулы,  согласно  представлениям   того  времени,
свидетельствовали о хитрости (что в данном  случае, скажем,  забегая вперед,
оказалось совершенно справедливо), крючковатый нос был  тонко очерчен, а  по
берету с  подобием обветшавшего пера можно было сразу  определить  гасконца.
Человек  неопытный  мог бы поначалу принять его за сына зажиточного фермера,
пустившегося  в  путь  по  хозяйственным  надобностям,  но  это  впечатление
разрушала  длинная  шпага  в  кожаной  портупее,   висевшая  на  боку  юного
незнакомца.
     Как  уже было сказано,  внешность молодого  человека  не  таила в  себе
ничего   особенно   уж   примечательного  --   в  особенности   для  жителей
расположенных  вдоль проезжего  тракта местечек,  привыкших  лицезреть  юных
провинциалов,  все  как  один направлявшихся в  сторону  Парижа, чей блеск и
коловращение жизни манили  честолюбивых отпрысков обедневших  родов  подобно
пению сирен из знаменитой греческой поэмы.
     Зато  конь,  несший  на себе очередного путника, был  не в пример более
примечателен -- но,  увы, отнюдь  не  красотой  и статью.  Возможно,  ему  и
случалось когда-нибудь гарцевать,  грызя удила, --  но это явно  происходило
так давно,  что этого не мог помнить нынешний хозяин  сего Буцефала. Это был
беарнский мерин добрых четырнадцати  лет от роду, диковинной желтовато-рыжей
масти, с  nakegk{l хвостом и опухшими бабками, он трусил, опустив морду ниже
колен,  но все же способен был покрыть за день расстояние  в восемь лье [Лье
-- старинная мера длины, около четырех километров. ].
     В те времена роман испанца Сервантеса  о благородном идальго Дон Кихоте
Ламанчском уже был известен  тем, кто имел  склонность читать книги, --  так
что  человек  образованный  без  труда провел бы  параллели  меж престарелым
беарнским мерином и Росинантом. Правда, к таковым, безусловно, не относились
обитатели  Менга,  --  но  они, не отягощенные ни  грамотностью, ни  тягой к
изящной словесности, тем не  менее в  лошадях разбирались неплохо, и  потому
молодой  всадник повсеместно  вызывал улыбку на лицах прохожих.  Правда, при
виде  внушительной  шпаги  и  горящих   глаз   юноши,   пылавших  отнюдь  не
христианским смирением, улыбки эти моментально тускнели...
     Юноша-гасконец,  не  без  некоторых  на  то  оснований  считавший  себя
неплохим  наездником, прекрасно понимал, что верхом на этом коне он выглядит
смешно,  --  и потому воспринимал всякую  улыбку  как  оскорбление, а всякий
взгляд как  вызов. На всем пути  от родного  Тарба до Менга  он не  разжимал
кулаков  и не  менее дюжины  раз за день  хватался за  эфес шпаги, едва  ему
казалось -- все равно, были или нет для того основания, -- что  его гордость
оскорблена насмешливым  взглядом  очередного  праздного  зеваки.  Было в его
взгляде  нечто  такое,  отчего  прохожие  подавляли   смех  вовремя.  Так  и
произошло, что до  Менга юноша добрался,  сохранив в неприкосновенности весь
немалый запас запальчивости. Что,  отметим в скобках,  отнюдь не  устраивало
нашего героя  (а надобно предуведомить читателя, что молодой человек как раз
и  будет  главным  героем  повествования)  -- известно,  что  все  наперечет
недоросли провинции  Беарн  настроены  крайне воинственно,  иные  злословят,
будто  все  оттого,  что  скудость  данной  провинции  как  раз  и  не  дает
возможности развиться каким бы то ни  было иным склонностям и стремлениям...
Говоря  совсем  уж откровенно, он не  просто ждал повода  обнажить, наконец,
шпагу -- он прямо-таки жаждал встретить подходящий случай...
     Пока  юный  незнакомец неспешно движется в сторону  гостиницы  "Вольный
мельник", у нас найдется немного времени, чтобы познакомить читателя с новым
Дон  Кихотом  и  обстоятельствами,   заставившими  его  предпринять  дальнее
путешествие в блистательный Париж.
     Звали молодого человека д'Артаньян. К тому времени, как он  появился на
свет, это имя было известно не менее пятисот лет -- вот  только давно уже не
находилось среди представителей славного рода таких, чтобы  смогли возвысить
его звучание. Юность нашего гасконца прошла в откровенной бедности, и потому
последние несколько лет он только и думал о  том, как уйти на поиски судьбы,
-- настроения, отнюдь  не редкие в  небогатом  Беарне. В дорогу  его вели не
только удручающая  бедность,  но и  пример  тех,  кому  удалось, покинув эту
скудную провинцию, взлететь  до невиданных  высот.  В  первую  очередь на ум
приходил, конечно, Генрих Наваррский, беарнец, ставший королем Франции, -- а
ведь  был еще  ближайший сосед  семейства  д'Артаньянов, бедный дворянин  де
Труавиль, ушедший в Париж  с маленьким сундучком за спиной и  через годы под
именем  де  Тревиля ставший  капитаном  роты  мушкетеров,  единственной в те
времена.   Легко  догадаться,  что  перед  лицом  столь  известных  примеров
честолюбивые юноши вроде нашего героя питали самые смелые надежды...
     Родители  д'Артаньяна были настолько бедны,  что не смогли  дать ему  в
дорогу ничего, кроме вышеописанного престарелого мерина и десяти экю звонкой
монетой. [Поскольку  в нашем  романе  довольно  много  места будет  отведено
разговорам  о  деньгах, читателю полезно  будет познакомиться с французскими
монетами той эпохи, от  самых мелких до самых  крупных. Самой мелкой монетой
считался денье. D`kee следовали:
     1 лиар = 3 денье,
     1 су = 4 лиара,
     1 ливр = 1 франк = 20 су,
     1 экю = 3 ливра,
     1 пистоль =10 ливров,
     1 луидор = 2 пистоля,
     1 двойной луидор (он же квадрюпль) = 4 пистоля.
     Пистоль,  собственно  говоря,  был испанской золотой  монетой,  но имел
хождение  в  нескольких европейских государствах, в том числе  и во Франции.
Луидор, как явствует из названия  (луи  д'ор --  золото Людовика)  также был
золотым. Из золота  до 1641  г чеканилось и экю. Ливр был серебряным, прочие
монеты --  медными  (хотя су иногда изготовлялось  из  железа). ].  Матушка,
правда, еще  втихомолку спорола новенький  галун с парадного камзола супруга
и, увязав его  в узелок, украдкой сунула  сыну  -- а  отец вручил  ему  свою
собственную шпагу.
     В чем не было недостатка, так это в благословениях и напутствиях, благо
запас и  того,  и другого неиссякаем,  поскольку не  зависит от материальных
причин.  Однако, кроме  высокопарных  слов, наш  молодой человек  получил  в
дорогу еще и два рекомендательных письма --  одно было написано его отцом  к
господину де Тревилю, другое  добрым  соседом к господину де Кавуа, капитану
гвардейцев  кардинала.  Опрометчивым  было бы  ждать от  этих  писем слишком
многого: известно, что  достигшие  высокого положения люди  склонны забывать
вообще о существовании в их прошлом друзей юности и былых соседей, -- но все
же некоторое подспорье имелось...

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)