Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

...Здесь у костра не хвастают, не лгут,
Не берегут добро на всякий случай...,
                     Ю. Сотников

ЧАСТЬ I

ВЛАДЕНИЯ ЛУКСЫ
  За перевалом с вертолета открывалась величественная панорама безлюдной, дикой местности: хребты, межгорные впадины, бурные пенистые речки. Там, куда мы летим, особняком возвышается плотная группа скалистых гольцов, выделяющихся на общем фоне своим спокойствием и безразличием ко всему окружающему.
   Пассажиров в вертолете двое. Я и мой наставник, удэгеец  лет  пятидесяти.
Он сидит напротив и успокаивающе поглаживает собак.
   Опытный промысловик располагал  к  себе  с  первого  взгляда.  Невысокий,
худощавый, с живыми движениями. Сильные руки, словно  кора  старого  дерева,
испещрены глубокими трещинками морщин к  густо  перевиты  набухшими  венами.
Мороз,  ветер,  солнце,  дым  костра  дочерна  продубили  скуластое  лицо  с
реденькой растительностью на верхней губе и  подбородке.  В  черных,  прямых
волосах несмелый проблеск седины. Черты лица невыразительны, но вот лучистые
темно-карие глаза, словно магниты, притягивают взор. Впечатление такое,  что
они все время смеются,  радуясь  жизни.  Глянув  в  них,  и  самому  хочется
улыбнуться и сделать что-то хорошее и доброе. Имя у него простое и легкое  -
Лукса.
   Все еще не верилось, что наконец-то моя  давняя  мечта  исполнилась  и  я
принят на работу в госпромхоз  штатным  охотником  и  сейчас  лечу  на  свой
промысловый участок над легендарными отрогами древнего Сихотэ-Алиня.
   Вертолет неожиданно вошел в крутой  вираж  и,  сделав  два  круга,  мягко
опустился на землю.  Наши  собаки,  Пират  и  Индус,  ошалевшие  от  грохота
двигателей, спрыгнули на снег, едва только открылась дверь, Быстро выгрузили
нехитрый багаж. МИ-4 прощально взревел я, обдав нас колючим снежным  вихрем,
взмыл в густую небесную синеву и вскоре исчез за лесистой макушкой сопки.
   Мы остались одни в холодном безмолвии на заснеженной косе. Торжественно и
необъятно высоко синело небо. Оглушительная тишина стояла вокруг.  На  снегу
ни единого  следочка.  У  меня  невольно  возникло  ощущение,  что  какая-то
неведомая сила подхватила и перенесла нас на лист чистой бумаги, на  котором
предстоит написать историю охоты длиной в 120 дней.
   Вокруг  громоздились   типичные   для   этих   мест   крутобокие   сопки,
ощетинившиеся, словно встревоженные ежи, могучими изумрудно-зелеными кедрами
и более темными островерхими елями. Напротив устья  ключа  Буге,  над  рекой
Хор,   нависал   хребет,   обрывающийся   в   речную   гладь    неприступной
двухсотметровой стеной. По его гребню торчали огромные, источенные  временем
каменные иглы и зубчатые башни причудливых очертаний, напоминающие развалины
старинных крепостей. Хор еще не встал и  тянулся  холодной,  черной  лентой,
разорвав белоснежную пелену извилистой трещиной. Сквозь прозрачную воду были
видны лежащие на дне  пестрые,  обезображенные  брачным  нарядом  и  трудной
дорогой к нерестилищу, кетины. Уровень воды в реке за последние дни упал,  и
часть отнерестившейся рыбы лежала на галечном берегу.  Наши  собаки  тут  же
воспользовались  возможностью  полакомиться  и  набросились  на  нее.  В  их
довольном урчании слышалось - как много рыбы! Райское место!
   Оставшись в преддверии сезона без  сотоварища,  Лукса  не  без  колебаний
согласился все же взять меня на  свой  участок,  охватывающий  бассейн  Буге
-левого притока реки Хор. Его напарник Митчена, деливший  с  ним  радости  и
невзгоды промысловой жизни в течение многих лет, потерял зрение и перебрался
жить к дочери в Хабаровск.
   Хотя день только начался, Лукса поторапливал. Предстояла  большая  работа
по устройству зимовки.
   Взбираясь на берег, услышали задорный посвист, который невозможно спутать
ни с каким другим лесным звуком, -- рябчик. Судя по мелодии, петушок.  Лукса
едва заметным движением руки остановил меня, а сам спрятался за ствол ели и,
достав самодельный манок, ответил более глухим переливом. По треску  крыльев
стало ясно, что рябчик перепорхнул ближе.  Лукса  опять  подсвистел.  Хлопки
послышались  совсем  рядом.  Приглядевшись,  я  наконец  разглядел  петушка,
сидящего  на  ветке  березы.  Вытянув  шею  и  нетерпеливо  переступая,   он
напряженно высматривал подружку.
   - Живой, - радостно прошептал Лукса. - Четвертый сезон  вот  так.  Совсем
свой стал. Встречает.
   Луксин "свояк" перелетел еще ближе и с явным интересом  разглядывал  нас.
Вынырнувший из кустов Пират, не разделяя чувств хозяина, с лаем запрыгал под
деревом. Петушок встрепенулся и, спланировав, исчез в чаще леса.
   Надо сказать, наши четвероногие помощники резко отличались друг от друга.
Пират  -  рослый,  нахрапистый,  с  хорошо  развитой  мускулатурой,  быстрой
реакцией, нахальными глазами. Индус, напротив, - вялый, тщедушный, привыкший
во всем подчиняться ему. Первое время при появлении Пирата он поджимал хвост
и услужливо отходил в сторону. Столь же резко они отличались  и  по  окрасу.
Пират белый,  только  кончики  подвижных  ушей  и  хвоста  черные,  а  Индус
черно-бурый. Попал  он  в  нашу  бригаду  случайно.  Когда  мы  загружали  в
неожиданно подвернувшийся вертолет мешки со  снаряжением  и  продуктами,  на
краю поляны сидел и смирно наблюдал за нашей беготней  одинокий  пес.  Я  на
ходу кинул ему кусок хлеба. Он, не жуя, проглотил и бочком, не сводя с  меня
грустных глаз, подошел к трапу.
   -- Быстрей садись. Летим, -- крикнул Лукса.
   Я поднялся в салон и оглянулся.  Собака  молча  просила  одними  глазами.
"Может взять? Вдруг у нее талант к охоте?" - заколебался я.
   -- Бери, бери.  Пиратке  веселее  будет,  -  сказал  Лукса,  заметив  мою
нерешительность...
   Перетаскав вещи к становищу, мы занялись дровами. Двуручной пилой свалили
сухостойный  кедр,  Отпилили   и   раскололи   несколько   душистых   чурок.
Отвалившиеся куски красноватой, ребристой коры изнутри были усыпаны яичками,
личинками, куколками - недоглядели дятлы за лесным патриархом. Комель  кедра
был настолько насыщен смолой, что  полено,  брошенное  в  воду,  тонуло  как
камень. На ночь кедр не годился - быстро сгорает.  Поэтому  напилили  еще  и
плотного ясеня. Он горит долго, жарко и дает много углей.
   Очистив на высоком мысу залива, недалеко от устья ключа, землю от  снега,
поставили удэгейскую палатку. Внешне она почти не отличается от  стандартных
четырехместных, но у  нее  есть  еще  и  матерчатые  сени,  вроде  половинки
небольшого чума. В них  удобно  хранить  дрова  и  капканы.  Но  главной  ее
особенностью и достоинством  является  то,  что  она  устанавливается  не  с
помощью стоек и колышков, а крепится внутри каркаса из жердей. Очень удобная
конструкция для зимы, когда колышки в промерзшую  землю  забить  практически
невозможно. Установив жестяную печурку, Лукса набил ее чрево смоляной щепой,
кедровыми поленьями  и  затопил.  Печь  быстро  порозовела  и  начала  щедро
возвращать солнечное тепло, накопленное деревом за добрую сотню лет. Палатка
прогрелась,  наполнилась  жилым  духом.  Приятно   запахло   свежей   хвоей.
Расстелили кабаньи шкуры, спальные мешки, Отпиленную от ясеня низенькую,  но
увесистую чурку пристроили в  головах  между  спальными  мешками.  Получился
удобный столик. Слева и справа от печки уложили  сырые  ольховые  бревнышки,
чтобы спальники и одежда не подгорали. Дед коньком  повесили  перекладину  с
крючьями. Недалеко от палатки между пихтами  на  высоте  около  двух  метров
соорудили из жердей настил для хранения продуктов -  лабаз,  а  под  ним  из
лапника шалашики для собак.
     Индус тщательно обследовал обе конуры и лег в ту, что счел удобней. Заслышав приближение убежавшего было Пирата, он тотчас притворился спящим. Но Пират не проявил ни малейшего интереса к теплым пихтовым гнездам. Усевшись возле груды поленьев, он принялся выкусывать кусочки льда, намерзшие между подушечками пальцев.
     Закончив дела, мы устроились на берегу отдохнуть и молча наблюдали заход солнца.
     Теплый золотистый свет уходя плавно скользил по снегу, по стволам деревьев. Поднимаясь все выше и выше, он незаметно выманивал из глухих распадков и ложбин холодную серую мглу. Ряд за рядом темнели деревья, сопки. Вот отгорела макушка самой высокой. Нарождающаяся ночь осмелела, бесшумно выползла из ущелья, укрывая все окрест незаметно густеющим покрывалом. Легкие облака некоторое время еще отражали прощальное сияние скрывшегося светила, но и они вскоре потускнели, погасли. Тайга и небо слились в сплошной непроницаемой тьме. Неясные силуэты деревьев проступали только вблизи, принимая самые фантастические очертания.
   Проводив день, мы забрались в теплую палатку и устроились пить чай.
   - Лукса, почему ты до сих пор  зимовье  не  поставил?  -  задал  я  давно
вертевшийся на языке вопрос.
   Бросив исподлобья сердитый взгляд, старый охотник с досадой пробурчал:
   -- Было зимовье... Вместе с Митченой рубили. Летом на рыбалку  приплыл  -
одна зола осталась. Туристы сожгли,  елка-моталка.  После  охоты,  как  вода
спадет, обязательно новое поставлю. Место  присмотрел.  Вверх  по  ключу,  с
километр отсюда. Там никто не найдет...
   Сам я в недалеком прошлом турист, и мне стало не по себе от  услышанного.
К сожалению, встречаются среди неугомонных романтиков эгоисты,  для  которых
природа лишь  источник  удовольствий  и,  не  получив  их  в  достатке,  они
"изобретают" развлечения сами, не задумываясь о последствиях.
   После  плотного  ужина,  разморенные  жаром  печки  и  горячим  чаем,  мы
повалились на толстые спальные мешки.
   По   брезентовым   скатам   палатки   уютно   перебегали   блики   света,
пробивавшегося сквозь щелки печурки.
   -- Что-то потно стало. Подними  полог,  --  подал  голос  Лукса.  Пахнуло
прохладной свежестью. Спать расхотелось, и я попросил охотника рассказать  о
его  самобытном  лесном   племени,   обитавшем   в   самых   глухих   местах
сихотэ-алинской тайги. Трудно поверить, но из-за  оторванности  от  внешнего
мира оно еще совсем недавно жило по простым законам родового общества.

   Лукса вынул изо рта короткую  трубку,  с  минуту  помолчал,  собираясь  с
мыслями, и неспешно стал вспоминать, глядя на угли в печи.
   Слушая, я живо представлял картины недавнего  и  в  то  же  время  такого
далекого прошлого.
   ...Крохотное  стойбище  на  берегу  порожистой  реки  Сукпай:  с  десяток
островерхих, крытых корой чумов, прилепившихся к подножью лесистой сопки. На
кострах дымятся котлы с похлебкой.  Вдоль  косы,  между  навесов  с  юколой,
бегают черные, как воронята, ребятишки. Невдалеке женщины  отминают,  коптят
кожи зверей и тайменей. У одной из них в  удобной  заплечной  люльке  сладко
спит младенец. В чумах, в женской половине, старухи шьют из  уже  выделанных
кож улы и одежду. Из бересты ладят посуду. Тут же, на кабаньих  и  медвежьих
шкурах, копошатся карапузы - будущие  охотники.  У  подошвы  сопки  старики,
ловко орудуя инструментом, мастерят - кто легкие нарты, кто ходкую  оморочку
для предстоящих перекочевок. Молодые, сильные мужчины  ушли  с  собаками  на
охоту, однако не многие вернутся с добычей. Тайга хоть и богата,  да  копьем
много не  добудешь.  А  для  тех  нескольких  ружей,  купленных  когда-то  у
китайских торговых людей на Амуре, давно уж нет боеприпасов.
   Зачастую племя потрясали  опустошающие  эпидемии,  разбойничьи  нападения
жестоких хунхузов, межродовая вражда...
   Меж тем негромкий голос Луксы продолжал:
   -- Как дошла Советская  власть,  стало  легче.  Бесплатно  дома  строили;
карабины,  патроны,  продукты,  посуду,  инструмент  давали.  Перед   войной
хозяйства на Саях и Джанго были. Я в "Красный охотник" на Саях записался.
   - Подожди, ты же говорил, что ваш род по Сукпаю кочевал?
   - Оттуда я ушел мальчишкой. Через год, как отца с матерью  после  большой
болезни потерял. Мать шибко любил. Все ее украшения вместе  с  ней  положил.
Осенью двуногий шатун могилу открыл и серебряные вещи унес! Однако  как  лед
сошел, в Тигровой протоке кое-что  нашли  в  карманах  утопленника.  У  меня
сохранилось только  вот  это:  Лукса  расстегнул  ворот  рубашки  и  показал
висевшую на шее небольшую фигурку улыбающегося человека с  узкими  щелочками
глаз и пухлыми щеками. Судя по  размеру  живота  и  халату  с  замысловатыми
узорами, человечек этот был далеко де бедный. На его  поясе,  в  углублении,
таинственно мерцал драгоценный камешек,  а  на  спине  выгравированы  четыре
иероглифа. -- Что здесь написано? -- Не знаю. Спрашивал у  экспедиции,  тоже
не знают. Просили дать "китайца" показать  ученому.  Но  как  дашь?  Память!
Старший с экспедиции знаки срисовал. Обещал сообщить, да забыл, пожалуй.  --
А сейчас в Саях и Джанго почему не живут?  --  Так  всех  в  одно  хозяйство
собрали, елка-моталка. Ниже Джанго  Гвасюги  построили.  Зачем  так  делали?
Теперь все там в куче живем. Как живем -- сам видел.
     Бесспорно, многое изменилось в жизни удэгейцев, но основные занятия остались прежними. Летом охотники заготавливают панты, корень женьшеня, элеутерококк, кору бархата амурского, ягоды лимонника,  винограда. Осенью и весной ловят рыбу. Зимой промышляют пушнину, диких зверей.
   Бывалый  промысловик,  взволнованный  воспоминаниями,  курил  трубку   за
трубкой. В палатке слоился сизый дым.
   Я вышел подышать свежим воздухом и застыл, потрясенный увиденным.
   Взошедшая полная луна озаряла тайгу невообразимо ярким сиянием.  Небо  не
черное, а прозрачно-сиреневое, и на нем  не  сыскать  ни  единой  звездочки.
Кедры вокруг -- словно былинные богатыри, В просветах между ними  вспыхивали
бриллиантовыми искорками крупные снежинки. Река перламутром выливалась из-за
поворота и, тускнея, убегала под хребет, заглатывавший ее  огромной  пастью.
Ощущение такое, что я попал в сказку!
   Позвал Луксу. Он тоже потрясен, и что-то шепчет на своем языке. Притихшие
вернулись в палатку, однако не выдержав, я вновь вышел под открытое  небо  и
долго еще стоял среди этой неземной красоты.  От  избытка  чувств  вонзил  в
тишину ночи полурев -полустон. Эхо, недовольно откликнувшись, заметалось  по
раскадкам и стихло в сопках.

ТАЕЖНАЯ АЗБУКА
  Утром, пока в печке разгорались дрова. Лукса успел одеться, умыться. Подогрев завтрак, он растормошил меня:
   -- Вставай, охоту проспишь.
   Я вылез из спальника, размял затекшие ноги и налил в эмалированную кружку
чай.
   -- Ты умылся? -- спросил Лукса.
   -- Холодно, -- поежился я.
   -- Холодно, холодно,--передразнил  он.--Как  со  вчерашним  лицом  ходить
будешь? Тайга пугаться будет. Соболь уйдет, елка-моталка.
   Поневоле пришлось натянуть улы и выйти на мороз. Зачерпнул и  обдал  лицо
студеной водой. От первой пригоршни сжался, как  пружина  -  ох  и  холодна!
Вторую  уже  не  почувствовал,  а  третья  даже  вызвала  прилив   бодрости.
Настроение сразу поднялось, захотелось поскорее приняться за  дела.  Тут  на
дне ключа я заметил золотистые чешуйки, вымытые  водой  из  кладовой  сопок.
Интересно, что это за минерал? Подцепил на  лезвие  ножа  одну  пластинку  и
понес Луксе.
   -- Я не понимаю в них, -- простодушно признался он. - Может, это  кусочки
чешуек ленков.
   -- На золото смахивает.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)