Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

 

                            То участь всех: живущее умрет
                            И сквозь природу в вечность перейдет.
                                                       У.Шекспир. "Гамлет"

                            Приветствуем тебя, бразильский брат!
                            Есть место за столом -
                            лучом, блеснувшим с севера,
                            летит улыбка, сокращая расстоянья!
                                Уолт Уитмен. "Рождественское поздравление"

 

        ПЛЯЖ


   Черное - оттенок  коричневого.  Как  и  белое,  если  приглядеться.  На
Копакабане,   самом   демократичном,   многолюдном   и    опасном    пляже
Рио-де-Жанейро, все краски сливаются в  один  ликующий  цвет  ошеломленной
солнцем человеческой плоти, покрывающей песок вторым, живым слоем кожи.
   Много лет назад, когда  в  далекой  Бразилии  правили  военные,  спустя
несколько дней после Рождества  Тристан,  искупавшись  в  море,  вышел  на
берег, ослепленный солью океанских волн за отмелью  и  полуденным  сиянием
пляжа; тела людей дымились на песке.  Лучи  декабрьского  солнца  с  такой
силой обрушивались на землю, что над линией прибоя  то  и  дело  возникали
кольца радуг, которые сверкали над головой юноши подобно резвящимся духам.
Возвращаясь к поношенной футболке -  она  же  служила  ему  полотенцем,  -
Тристан, несмотря на резь в глазах, заметил белокожую девушку  в  открытом
купальнике там, где  толпа  загорающих  редела.  За  ее  спиной  виднелись
волейбольные площадки, пешеходная  дорожка  Авенида-Атлантика,  вымощенная
волнистыми черно-белыми полосами.
   Она была с другой девушкой. Та, пониже ростом  и  посмуглее,  смазывала
подругу кремом; от  холодного  прикосновения  белокожая  девушка  выгибала
спину, поднимая в такт  движениям  подруги  грудь  и  округлые  лоснящиеся
ягодицы. У Тристана щипало глаза, но привлекла  его  не  белизна  девичьей
кожи. На знаменитый пляж приходило много чрезвычайно белых  иностранок  из
Канады и  Дании,  а  также  бразильских  женщин  немецкого  и  ирландского
происхождения из Сан-Паулу и с юга страны. Его  привлекла  не  белизна,  а
необычный  цвет  купальника,  который  сливался  с  ее   кожей,   создавая
впечатление природной публичной наготы.
   Впрочем, не совсем полной: на девушке была черная соломенная  шляпка  с
плоской тульей, загнутыми кверху  полями  и  блестящей  черной  ленточкой.
Именно такую шляпку, подумалось Тристану, девушка высшего света из Леблона
наденет на похороны своего отца.
   - Ангел или шлюха? - спросил он своего единоутробного брата Эвклида.
   У  Эвклида  было  плохое  зрение,  и  он  часто  пытался  скрыть   свою
близорукость за философскими рассуждениями.
   - Разве девушка не может быть и тем, и другим? - спросил он.
   - Какая куколка, она создана для меня,  -  внезапно  произнес  Тристан,
повинуясь импульсу, пришедшему из самых глубин его существа,  оттуда,  где
картина его судьбы складывалась из  торопливых,  неуклюжих  мазков  кисти,
одним движением замазывающей целые фрагменты его жизни.
   Он верил в духов и судьбу. Ему исполнилось девятнадцать, и  он  не  был
беспризорником, поскольку жива была мать,  но  мать  его  торговала  своим
телом, хуже того, напившись, она спала  с  мужчинами  и  бесплатно,  плодя
детей, как головастиков, в человеческом болоте  беспамятства  и  случайной
страсти. Эвклид был младше на год, но оба знали о своих отцах лишь то, что
они у них разные, о чем свидетельствовали очевидные генетические  различия
в облике братьев. Они учились  в  школе  ровно  столько,  чтобы  научиться
читать вывески и рекламы, а промышляли на  пару,  занимаясь  воровством  и
грабежами, когда голод становился невыносимым.  Они  одинаково  боялись  и
военной полиции, и банд, стремившихся поглотить их. Уличные банды состояли
из детей, безжалостных и прямолинейных, как волки. Рио в те  годы  еще  не
был столь оживленным, нищим и преступным, как  сейчас,  но  тогдашним  его
жителям казалось, что город кишит машинами, ворами и негодяями. С недавних
пор у Тристана появилось чувство, что он перерос воровской  мир  и  должен
искать путь наверх, в мир рекламы, телевидения и  самолетов.  Теперь  духи
уверили его, что та белокожая девушка и есть искомый путь наверх.
   Сжимая  в  руке  мокрую,  облепленную  песком  футболку,  он  пошел  по
полуголому людскому лежбищу к девушке, которая, почуяв  охотника,  приняла
гонорный вид. Его выцветшую оранжевую футболку украшала надпись  "Одинокая
звезда" - название ресторана для америкашек в Леблоне. В потайном кармашке
внутри черных шорт, настолько  тесных,  что  под  ними  весомо  проступали
половые органы, он хранил лезвие бритвы в  чехле,  который  сам  аккуратно
вырезал из толстого обрезка кожи. Бритву  он  называл  "Бриллиант".  Синие
вьетнамки Тристан спрятал под колючим кустиком у края тротуара.
   Он вспомнил, что у него  есть  еще  кое-что:  кольцо  медного  цвета  с
буквами "ДАР" на маленькой овальной печатке,  сорванное  с  пальца  старой
американки; надпись эта  бесконечно  изумляла  его,  потому  что  означала
"дарить". Теперь он  решил  отдать  кольцо  белокожей  красавице,  которая
гордо, всем своим телом источала страх и вызов при его  приближении.  Хотя
издалека девушка выглядела высокой, Тристан оказался на ладонь выше. Запах
ее кожи - то ли крема, то ли пота, выступившего от удивления и  страха,  -
напомнил ему болотный смрад, исходивший от матери,  слабый  аптечный  дух,
который он запомнил с той поры, когда в раннем детстве страдал от  глистов
или болел малярией. В те дни пьянство еще не разрушило организм матери,  и
во мраке хижины, лишенной окон, она еще оставалась источником милосердия и
теплой, настойчивой заботы. Она, наверное, выпросила лекарство  у  доктора
из миссии у  подножия  холма,  по  ту  сторону  троллейбусной  линии,  где
начинались дома богачей. Тогда его мать сама была еще совсем  девочкой,  с
телом почти столь же упругим, как и у этой, хотя и не  таким  стройным,  а
Тристан был уменьшенной копией самого себя -  его  пухлые  ручки  и  ножки
походили на поднимающуюся опару, а глаза сверкали черными  пузырьками.  Но
он не мог помнить этого, не мог видеть себя в тот момент, когда  этот  еле
уловимый аптечный запах запечатлелся в его памяти, словно долгий  плач  во
сне. Теперь же соленый морской  ветер  коснулся  тела  этой  светловолосой
куколки и разбудил Тристана под ярким полуденным солнцем.
   Пальцы его сморщились от морской воды, и кольцо не  поддавалось,  когда
он начал стаскивать его с мизинца. Старая американка  с  кудрявыми  седыми
волосами носила его на другой руке, там, где носят обручальное кольцо.  Он
настиг ее  под  разбитым  уличным  фонарем  в  Синеландии,  когда  муж  ее
погрузился в изучение фотографий мулаток-танцовщиц с рекламы находившегося
за углом ночного клуба. Тристан приставил лезвие бритвы к ее щеке,  и  она
обмякла, как шлюха, эта старая седая американка, так испугавшаяся царапины
на своем морщинистом лице, хотя от могилы ее отделяло всего два-три  года.
Пока Эвклид резал ремешок сумочки, Тристан стаскивал медное кольцо,  и  их
пальцы  сплелись,  как  у  любовников.  Теперь  же  он  протягивал  кольцо
незнакомой девушке. В ее лице под черной шляпкой было что-то  обезьянье  -
его нижняя часть с крепкими зубами слегка выдавалась вперед  и,  казалось,
улыбалась, хотя на губах у нее улыбки не было. А губы у нее  были  полные,
особенно верхняя.
   - Могу ли я преподнести вам этот скромный подарок, сеньорита?
   - Что побудило вас к этому, сеньор? - За столь вежливым обращением тоже
чудилась улыбка, хотя момент был напряженный, и подружка девушки, сидевшая
на корточках, явно испугалась и прикрыла рукой груди в лифчике, будто  эти
сокровища могут украсть. Но два смуглых мешка жира есть два смуглых  мешка
жира, не более того, так что Тристан даже взглядом не повел в ее сторону.
   - Вы красивы и не стыдитесь своей красоты, а такое встречается редко.
   - Стыдиться несовременно.
   - Но многие представительницы вашего пола стыдятся до сих пор. Как ваша
подруга, например, - она же прикрыла свои буфера.
   Глаза другой девушки сверкнули, но  она  взглянула  на  Эвклида,  и  ее
возмущение тут же угасло;  она  захихикала.  Тристан  почувствовал  легкое
отвращение, услышав заговорщицкий смешок пленницы.  Его  воинственный  дух
всегда тревожило женское  стремление  к  капитуляции.  Эвклид  подошел  на
полшага ближе, как бы занимая отданную территорию.  У  него  было  хмурое,
широкое лицо цвета темной глины, безжалостное  и  озадаченное.  Его  отец,
наверное, был метисом, а в жилах Тристана текла самая  чистая  африканская
кровь, какую только можно найти в Бразилии.
   Сверкающая белая девушка держалась гордо.
   - Красивой быть опасно, именно поэтому женщины научились  стыдиться,  -
заявила она Тристану, вздернув подбородок.
   - С моей стороны вам ничто не  угрожает,  клянусь.  Я  не  причиню  вам
вреда.
   Клятва прозвучала торжественно, юноша попытался придать  своему  голосу
мужской тембр. Девушка изучала его: округлые негритянские черты  его  лица
никогда не знали обжорства, выпуклые глаза по-детски блестели,  надбровные
дуги возвышались этаким крепостным  валом,  завитушки  черных  волос  едва
заметно отсвечивали медью, в белом сиянии солнца некоторые волоски  словно
горели красным пламенем. В его лице чувствовались фанатизм и отрешенность,
но, как он и говорил, для нее он не был опасен.
   Она проворно протянула руку и коснулась кольца. "Дар", - прочла  она  и
игриво напрягла бледную  кисть,  чтобы  Тристан  надел  кольцо  на  палец.
Безымянный палец девушки - именно так носила кольцо американка -  оказался
слишком тонок, кольцо держалось только на среднем. Она подняла  его  перед
собой так, чтобы печатка сверкнула на солнце, и спросила у подруги:
   - Тебе нравится, Эудошия?
   Эудошия была в ужасе от нового знакомства.
   - Отдай его, Изабель!  Это  плохие  уличные  мальчишки.  Оно  наверняка
краденое.
   Эвклид посмотрел  на  Эудошию  прищурившись,  будто  вглядываясь  в  ее
встревоженное выразительное лицо и темную, цвета  терракоты,  кожу,  такую
же, как и его собственная, и сказал:
   - Весь мир состоит из краденого. Вся собственность - воровство,  и  те,
кто украли большую часть, пишут законы для остальных.
   - Они хорошие ребята, - успокоила  Изабель  спутницу.  -  Чем  это  нам
повредит,  если  мы  позволим  им  полежать  рядом  с  нами  на  солнце  и
поговорить? Нам же с тобой скучно вдвоем.  У  нас  нечего  украсть,  кроме
полотенец и одежды. Они могут рассказать нам о  своей  жизни.  А  могут  и
наврать - это тоже интересно.
   Так уж получилось, что Тристан и Эвклид  почти  ничего  не  говорили  о
своей жизни, которой они стыдились. Мать - шлюха, а не мать, дом - не дом.
У  них  не  было  жизни,  одна  непрерывная  суета  и  беготня  в  поисках
пропитания.  Девушки  же,  будто  разговаривая  только  друг   с   другом,
выставляли   напоказ   свою   роскошную   легкомысленную   жизнь,   словно
демонстрировали шелковое нижнее белье. Они описывали монашек из  школы,  в
которой учились вместе, - те настолько походили на мужчин, что у них  даже
усы росли. Они говорили о тех, кого молва считала лесбиянками, живущими  в
причудливом браке - одни из них были "петухами", другие  "курочками";  они
говорили о тех, что пытались совратить учениц, из  похоти  раболепствовали
перед священниками, что платили садовникам, чтобы те с ними  переспали;  о
монашках, которые увешивали стены своих келий портретами Папы  Римского  и
мастурбировали, глядя на его встревоженное, с кисло поджатыми губами лицо.
Они словно  читали  книгу,  книгу  секса,  словесные  кружева,  сплетенные
ловкими пальцами усевшихся в круг девушек, и их хихиканье  посверкивало  в
этом словесном узоре, как серебряная нить на  полотне.  Тристан  и  Эвклид
выросли в мире, где секс был  заурядным  товаром,  как  бобы  или  фаринья
[мука], который стоит не больше нескольких измятых крузейро, брошенных  на
деревянный стол, покрытый винными пятнами;  они  потеряли  невинность,  не
достигнув и тринадцати лет, и в неловком молчании зачарованно слушали, как
девушки развивали, веселясь до слез, свои фантастические предположения.
   Рассказывая  о  монастырской   школе,   они   упомянули   о   запретном
радиоприемнике, конфискованном одной из  монахинь,  и  это  дало  Тристану
возможность  показать  свое  знание  самбы  и  шору,  боса-новы  -   новых
музыкальных стилей, созданных  звездами  бразильской  эстрады  -  Каэтану,
Жиля, Шику. Они заговорили об  электронном  рае,  сиявшем  высоко  над  их
головами, где певцы и киноактеры, звезды футбола и сверхбогачи  проплывали
обсыпанными блестками ангелами, - этот мир словно  спустился  на  землю  и
объединил их. Искры любви и ненависти, максималистские юношеские заявления
перелетали от одного к другому, уравнивая всех и бесконечной  удаленностью
от этого рая, и  тем,  что  все  они  имеют  одинаковые  тела  с  четырьмя
конечностями, двумя глазами и одной  кожей.  Подобно  набожным  крестьянам
Старого Света, каждый из них верил в то, что этот рай, на невидимых волнах
посылавший им вести  о  себе,  обращал  свой  улыбающийся  благостный  лик
персонально к нему, равно как и в то, что недостижимая  вершина  небесного
купола располагается именно над его обращенным вверх взглядом.
   Раскаленный  песок  припекал  снизу;   властное   бессилие   постепенно
пригасило их разговор.  Когда  Эвклид  и  Эудошия,  поколебавшись,  дружно
встали и пошли к воде, над оставшейся парой нависло напряженное  молчание.
Рука Изабель, на которой блестело краденое кольцо, прикоснулась к  темной,
цвета полированного серебра, ладони Тристана.
   - Ты хочешь пойти со мной?
   - Да, куда угодно, - ответил Тристан.
   - Тогда пошли.
   - Прямо сейчас?
   - Сейчас самое время, - сказала она, серо-голубыми глазами встретившись
с его  взглядом,  и  ее  пухлая  верхняя  губа  торжественно  и  задумчиво
приподнялась. - Для нас.

 

        КВАРТИРА


   Свое полупрозрачное пляжное платье цвета маракуйи Изабель  надевать  не
стала, решив уйти с пляжа в купальнике и сандалиях с белыми  ремешками  из
тонкой  кожи.  Они  пошли  по  знаменитому  тротуару  Авенида-Атлантика  с
черно-белыми  извивающимися  полосами  мостовой.  Она  свернула  платье  и
полотенце, умостив их на руке так, что в конце  концов  какой-то  прохожий
заглянул в этот яркий сверток, надеясь увидеть  личико  младенца.  Черная,
будто выкрашенная соком плодов женипапу соломенная  шляпка  девушки  плыла
впереди Тристана летающей тарелкой,  распустив  по  ветру  черную  шляпную
ленточку. Изабель шла неожиданно быстрой спортивной походкой,  и  Тристану
пришлось догонять ее вприпрыжку. Из чувства приличия  он  натянул  грязную
футболку с надписью "Одинокая звезда" - названием ресторана для гринго - и
звонко зашлепал по мостовой поношенными синими вьетнамками.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)